Ведьмаки и Лютик

      — Ну что, долго еще ждать? — Кричит Геральт, сидя на стуле и закинув ногу на ногу. Его руки скрещены на груди, а сам он зол. От того что устал слушать десятки людей каждые тридцать минут, устал объяснять почему они не подходят на роль вокалистов, устал просто от всего этого кипиша. Ему сейчас просто хотелось бы посидеть у телевизора, выпить холодного пива и просто поспать, но нет же! Все должно проходить при всем составе, точнее от того, что от него осталось.       «Ведьмаки» появились на мировой сцене еще десять лет назад. Тогда Геральт был молод и выглядел совсем иначе. Тогда у него была короткая стрижка с натуральным цветом волос, который он уже позабыл, глаза не резало от постоянной носки цветных линз, а по телосложению больше напоминал первокурсников университета, нежели качков, постоянно пропадающих в спортзале.       А еще тогда с ними была Йеннифер — прекрасная вокалистка и такая же прекрасная женщина. Её голос завораживал, а внешность сводила с ума. Геральт до сих пор с теплом вспоминает ее шелковистые волосы, сладкие губы и парфюм «Крыжовник и сирень». От этого запаха у него просто сносило крышу, а она этим пользовалась, нагло, без чувства стыда, без отголосков совести. А он знал, и был даже не против.       В день, когда она ушла, в груди Геральта что-то упало, разбилось, разлетевшись на тысячи осколков. Он ушел в глубокую депрессию, пил, не выходил из дома. Из-за него прекратились многие туры, да и сама группа чуть не распалась. Если бы не Цири, неизвестно, что бы произошло с их группой дальше. Эта девчонка стала клеем, который соединил их, стала их общим другом и его личным психологом. Именно она предложила вновь найти солиста и возобновить туры, больше ради Геральта, чем ради остальных. Ведь работа помогла бы ему отвлечься, вновь войти в строй и забыть о том, что так разрывает его сердце.       — Он уже выходит! — Кричит Ламберт, прибегая обратно и садясь на свое место.       Весь красный и запыхавшийся, в глазах Геральта он выглядит как дворняжка с улицы. В слух он это, конечно, не говорит, но мыслям в голове ухмыляется.       Тем временем на сцену выходит парень. Он явно смущен и растерян, сильно нервничает, будто бы от этого выступления зависит его жизнь.       — Здравствуйте, меня зовут Юлиан Леттенхоф, и я очень рад быть здесь… — его голос дрожит. Он пытается снять микрофон, но из-за своей взволнованности и неуклюжести создает ужасный звук, который резко ударил всю группу по ушам, и его в частности. — Извините, я так волнуюсь. Извините.       Звук стихает. Парень, наконец, может петь.       Начинает играть музыка. Она спокойная, даже веселая — совершенно не в стиле «Ведьмаков», и от этого Геральту становится не по себе. От этой мелодии, слишком слащавой, наполненной строками о любви, он вновь вспоминает Йеннифер, их свидания, долгие поцелуи. Даже строчки песни, как назло, напоминают ему о ней. И хоть голос парня хорош, временами даже слишком, он начинает злиться и заранее готовит отказ. Скорее от того, что напомнил ему о былой любви, нежели о том, что выступил как-то ужасно.       «Точно нет» — подумал Геральт, и сохраняет эту мысль до тех пор, пока не слышит с двух сторон от себя довольные возгласы.       — Это было так чудесно! — Воскликнула Цири, вытирая слезинку с щеки. Её чувства были не поддельными, наполненные искренностью и какой-то радостью.       — Неплохо поешь, пацан, — подхватил Весемир.       — Мне нравится, — добавил Эскель.       — Отлично спел. Даже лучше, чем я мог себе представить! — Подхватил Ламберт.       — А как по мне, полное дерьмо, а не пение.       На Геральта тут же уставились четыре пары удивленных глаз, но тот на них никак не реагировал. Ну не понравилось ему, и что с того? Принятие члена в группу должно быть единогласным, так? Так что, если он не согласен, значит и этого парня не возьмут.       -Ты в группе! — Обратился Весемир к Юлиану, игнорируя Геральта.       — В смысле? Ты шутишь что ли?!       — Нет, не шучу. Всем понравилось его пение, так что теперь — он в группе.       Геральт вскакивает со своего места слишком резко, от чего стул отлетает и падает с громким стуком, но ему наплевать. Он вздымался над остальными, будто скала, тихо рычит при тяжелом выдохе и выглядит достаточно грозно и разъяренно, чтобы посеять панику в головах всех присутствующих. Всех, кроме Весемира.       Весемир знал Геральта достаточно долго, чтобы знать, что тот не причинит никому вреда. Несмотря на свой грозный вид снаружи, он был мягок внутри, как бы не пытался это скрыть от посторонних глаз. Он бы мог ударить кого-то в порыве гнева, но не Весемира — никогда, и тот знал это.       — Геральт, мы приняли решение. Если тебе это не нравится, ты можешь повозмущаться где-нибудь в другом месте.       — Да он даже в нашу группу не вписывается! Йеннифер переодевалась в ведьму, Цири — в ведьмачку, а он? — Геральт показал на Юлиана, наплевав на то, что это выглядит грубо, и слова, что он сейчас произнесет могут нанести парню какой-то психологический вред. Наплевать. — Что, будет ходить по сцене в обтягивающих лосинах, с лютней в руках? Это же смешно!       — А что, неплохая идея! — Цири поднялась со своего места и хлопнула радостно в ладоши. — Он станет бардом! Первым бардом среди ведьмаков. А назовем мы его… — Она на некоторое время задумалась, а когда придумала, громко объявила: — Лютик! Мы будем звать тебя Лютик! Ну, как тебе?       — Вроде звучит неплохо.       Юлиан смущенно улыбнулся. Внутри у него все горело от радости, что его приняли в группу — это было его мечтой уже достаточно долго, и вот она осуществляется, но в то же время его настораживало отношение Геральта к нему. Геральт был его любимчиком. Его соло на гитаре всегда завораживали во время концертов, а его голос на подпевке — идеальный, гармоничный, не сочетающийся с его внешностью — просто приводил парня в восторг. И он не знал, что делать с этим странным набором чувств, поэтому просто стоял и наблюдал.       — Да вы издеваетесь!       Геральт рычит, хватает свою кожаную куртку и выходит на улицу. Ему нужен воздух, ему нужна разрядка. Ему нужна Йен, а не это унылое подобие мужчины в их группе! Был бы он хоть как-то похож на нормального мужика — он бы смог это принять, если бы он был девушкой — тоже, но что-то среднее — нет уж, извините! Это что-то за гранью его понимания.       Только тогда, когда на город опускаются сумерки, Геральт возвращается в их общий дом на колесах — именно на нем они ездили по городам и устраивали прослушивания, чтобы, наконец, выбрать себе вокалиста. Жаль, что именно этот город обрек их на такое убожество, думал Геральт, а ведь город ему нравится. Здесь хорошая выпивка, неплохие закуски и развратные танцовщицы — все, что нужно для одинокого времяпровождения.       Как только дверь машины открывается в нос, ударяет до боли знакомый запах — крыжовник и сирень. Сладкий и кислый, мягкий и терпкий — от этого запаха в голове проносятся воспоминания, которые рвут душу. От них хочется спрятаться, но как спрятаться от того, что навсегда застряло в голове, будто паразит, и жрет тебя изнутри, с каждым днем все больней и больней?       Сначала ему показалось это галлюцинацией, отголоском выпитых бутылок пива, но чем выше он поднимался вглубь дома на колесах, тем яснее ему становилось — нет, не показалось.       Запах шел со стороны его койки, но одежда на ней была не его, а чужая. Маленького размера, яркая, со странным дизайном на футболках. Это от нее исходил запах, именно она пропахла до дрожи знакомым парфюмом, от которого у него когда-то сносило голову и дрожали колени.       — Прости, я не знал, куда положить их, поэтому положил к тебе. Ты не против? — Юлиан забрал с его постели свои вещи и начал их складывать, аккуратно и бережно, словно эта одежда была ему дорога.       Геральт наблюдал за этим действом будто завороженный, и похоже слишком долго. В следующую секунду, как он обратился к парню — тот уже сложил свои вещи и смотрел на него с неким беспокойством.       -Эй, ты в порядке?       — Против. Еще раз положишь свои вещи на мою кровать — убью! — Прорычал       Геральт с заметным опозданием, и ушел в маленькую ванную.       Там он снял линзы, вернув свой прежний голубо-серый взгляд, и умылся холодной, почти ледяной водой. Ему нужно было прийти в себя, нужно было успокоиться. Сердце бешено колотилось в его груди, и все же — это теперь не ее запах, ведь так?       Выйдя из ванны, Геральт забрался на свою кровать прямо в одежде, в которой только что пришел с улицы, отвернулся ото всех к стенке, игнорируя возмущения Весемира, и притворился спящим. Ему не хотелось сейчас выслушивать нотации от старика, не хотелось разговаривать с членами группы и этим… Лютиком, или как его там? Ему нужен был покой, хотя бы на эту ночь, иначе он сойдет с ума.       — Какой хам, — пробормотал Юлиан, садясь за маленький столик.       Эскель уже начал раздавать карты.       — Не обращай внимания, Юлиан. — Ответила Цири, положив ладонь на его плечо. — Он только выглядит грозно, но на деле тот еще душка. Пошли лучше покажу тебе твою кровать, пока Эскель раздает. И да, — девушка обратилась к Эскелю, — только попробуй подсмотреть карты!       — Обещаю, что не буду смотреть твои, но про карты Юлиана ты ничего не говорила!       Группа разразилась смехом.       А Геральт тем временем пытался уснуть. Вот только запах кисло-сладкого крыжовника и терпкой сирени до сих пор остался на кровати. Почти не уловимый, но такой знакомый.       Йеннифер…       Закрыв глаза, Геральт обнимает подушку и представляет, что она сейчас рядом с ним. Этот запах исходит именно от нее, и наплевать, что он настолько неуловим. Ему важно чувствовать ее присутствие. И пусть они больше никогда не встретятся. Пусть он больше никогда не сможет зарыться пальцами в ее волосы, поцеловать ее, обнять так как раньше. Но он до сих пор помнит ее, любит до беспамятства и скучает.       Он засыпает слишком быстро — быстрее обычного. Голоса друзей становятся для него почти неуловимыми, в нос бьет слабый знакомый запах, а во сне он вновь видит ее, столь прекрасную и недосягаемую, но такую любимую и родную.       — Я люблю тебя, — шепчет он, даже не зная, что проговорил это вслух достаточно громко, чтобы все, кто находился рядом и играл в карты, это услышали.       — О ком это он? — Спросил Юлиан.       — О Йеннифер, — Грустно произнесла Цири, будто чувствуя боль своего друга.       — А что с ней?       Повисла тишина. Совсем не долгая, но гнетущая, готовящая всех к тому, чего не хочется вспоминать.       — Она умерла — сказал Ламберт, как отрезал, тем самым спасая Цири и Эскеля от тяжких воспоминаний. Тоска пробралась к нему в душу, но сказать напрямую — лучше, чем мусолить все в голове, пытаясь подобрать слова и тем самым делая только хуже, — Два года назад.