Ведьмаки и Лютик

      Прикосновения Йеннифер обжигают, оставляя на теле Геральта невидимые ожоги. От каждого ее поцелуя по телу мужчины проносятся мурашки, а от взгляда теряется дар речи и просто отключается мозг. Она прекрасна. Слишком прекрасна для этого мира, может, именно поэтому Бог забрал ее у него?       — Эй, о чем думаешь? — Ладонь Йен мягко касается щеки Геральта, заставляя его поднять голову и взглянуть ей в глаза. В ее взгляде беспокойство смешивается с любовью и нежностью, и от этого становится больно до тошноты, до дрожи, до слез. Подсознание кричит, что это всего лишь сон, но мозг продолжает верить в реальность происходящего. Будто бы Йен снова здесь, рядом с ним, сидит у него на коленях, отдаваясь всей его любви и ласке, которую он прятал так долго для нее. Для нее одной.       — Не уходи от меня, — Геральт звучит жалко, его голос дрожит, но он не может говорить с ней как-то иначе. Не теперь, когда ее нет рядом.       Он хватает ее руки и сжимает, слишком сильно, чем следовало бы, но иллюзиям не больно. Она улыбается, будто бы руки мужчины не пытаются сломать ей пальцы, а он боится. Боится возвращаться в реальность, где вновь не будет ее.       — Прости, Геральт.       — Нет, не смей! Пожалуйста, Йеннифер!       — Наше время вышло.       Геральт вскакивает на своей кровати и тяжело дышит. По его лбу стекают холодные капли пота, дыхание сбито, а сердце колотится так бешено, что перед глазами в воздухе вырисовываются инородные круги и черные пятна. К его горлу подступает тошнота и наружу рвется выпитое вчера пиво.       Он встает с постели и быстро несется в маленькую ванну. Ему наплевать, разбудит он кого-то своим утренним топотом или нет, его волнует только одно — добежать до туалета и не обляпать весь пол. Там его и достигает приступ рвоты.       Сколько он бутылок вчера выпил? Одну на улице, две в баре под один стаканчик виски, три в стрипклубе, а еще одну по пути сюда. Вроде и не так много, если сравнивать с временами его депрессии, но организм, похоже, думает иначе.       Кашель сменяется резким привкусом желчи: она жжет стенки глотки, оставляя невидимые для окружения маленькие ранки, которые будут терзать мужчину еще некоторое время, пока не покроются тонким слоем заживляющей пленки. Живот крутит от панического приступа отравления, а потом резко отпускает, будто бы ничего и не было.       Геральт сидит над унитазом еще около пяти минут, и встает только тогда, когда понимает, что его полностью отпустило. Умывшись, он вспоминает сон. Ее голос до сих пор стоит в его ушах, будто бы она в самом деле была рядом, и ее запах, столь родной и близкий, витает в воздухе рядом с ним.       Слезы подступают к глазам. Руки сжимают край раковины почти до хруста керамики. Легкие сдавливает невидимая сила, заставляя задыхаться и рвано дышать. Если бы он мог сейчас кричать — он бы кричал, если бы мог ударить — ударил что-то или кого-то. Но часть здравого смысла в облике Весемира еще была рядом и повторяла ему его слова, сказанные два года назад: «Они и так натерпелись твоих выходок. Хочешь что-то устроить — вали на улицу».       Тогда прошла неделя со смерти Йен. Геральт был не в себе от горя — срывался на каждого, кто попадался ему на пути, влезал в драки и много пил. Слишком много, если так подумать. Каждый день, по несколько бутылок горячительного, постепенно увеличивая градус. Была даже реанимация от отравления спиртного, долгое восстановление, а потом… А потом все по новой. День сменялся другим, одна бутылка сменяла другую, ссор становилось все больше, а желания работать все меньше. После его последней выходки Весемир и сказал ему эти слова. Геральт послушался, но не вернулся обратно. Несколько месяцев он провел в полном запое и изоляции, пока Цири шаг за шагом не выводила его в свет, потихоньку превращая в человека. Если бы не она, неизвестно, что было бы с ним сейчас.       Цири — единственная, кто верит в него, и ему стыдно. Стыдно за то, что он не справляется со своими чувствами. Стыдно, что он не может забыть ту, кого он больше никогда не вернет. Стыдно за то, что приносит столько неприятностей. Но никто и никогда не услышит от него этих слов и не увидит его слез, потому что в его груди все еще осталась капля хоть какой-то гордости. Снова видеть жалость в их глазах — то еще оскорбление.       Геральт выглядывает из ванны и смотрит. Вроде, никого не разбудил. Все спят, а значит, можно выйти на улицу и подышать свежим воздухом, благо вчера он не раздевался. Надев куртку, Геральт пулей выскочил на улицу. Ему нужен был свежий воздух, иначе он совсем расклеится.       Раннее утро встречает Геральта прохладным ветром и тихой улицей. Никого не было, а значит, можно было прогуляться в полном одиночестве, привести мысли и чувства в порядок.       Он направился вдоль высоких зданий-небоскребов в сторону вчерашнего бара. Не потому, что хотел выпить, а потому что это был единственный маршрут, на котором он не боялся заблудиться. Он был в этом городе впервые и до сих пор не научился ориентироваться.       Прогулка и правда помогала. Прохладный ветер будто бы уносил все плохие мысли прочь, избавлял от знакомых запахов, помогал успокоиться. В голове Геральта даже проскочила мысль, что этот Юлиан не так уж плох в плане вокала и может быть — он подчеркнул в своей голове «может быть» — из него выйдет неплохой вокалист. Да и к его внешности подойдет костюм барда. Правда, это может смотреться нелепо на фоне общего состава, но из этого все равно может что-то да выйти.       Хорошие мысли преследовали около часа, пока Геральт шагал до бара и обратно до самой машины, но тут же испарились, когда он увидел на улице целующихся Юлиана и Ламберта. В его груди в один комок сползались чувства омерзения, стыда и чего-то еще, более жгучего и тягучего, чему он не мог найти объяснения.       — Эй, я не помешал?       Ламберт и Юлиан отлипли друг от друга, и на их лицах явно читался испуг. Вряд ли они хотели бы, чтобы их заметили, но теперь им придется объясниться, и желательно как можно правдоподобнее. Геральт может почуять ложь даже через разговор по телефону, чего уж говорить о личном контакте.       — Я, мы… — Юлиан явно не знал, что сказать. Его щеки горели то ли после поцелуя, то ли от чувства стыда.       — Он мне в карты проспорил желание. Вот и выполняет, — Ламберт обнял Юлиана за плечо с такой самодовольной миной, будто бы Юлиан был его личной собственностью. Парню явно это не особо нравилось, но он молчал. — Так что можешь зайти и не мешать ему выполнять его.       — И с каких это пор ты в геи записался? — Спросил Геральт, подходя все ближе и ближе. — Или твоя рожа настолько сильно пугает девушек, что они отказываются ложиться с тобой в постель?       В нос вновь ударил знакомый запах «Крыжовника и сирени». Геральт резко остановился, пытаясь понять откуда он исходит. Винтики в голове закрутились, пытаясь воссоздать картину прошлой ночи, и до него дошло — Юлиан использует тот же парфюм. Он пахнет Йен. От этой мысли голова идет кругом, а противное чувство в груди разрастается огненной яростью, которой требуется разрядка. Не важно какая, но она необходима прямо здесь и сейчас, чтобы не навредить кому-нибудь еще.       — С каких это пор ты стал его защитником? Ненавидел его еще вчера, а теперь стоишь тут весь такой грозный, готовый рвать и метать. Да что с тобой, Геральт?       И правда, с чего вдруг? Неужели запах Йен настолько затуманил его голову, что он готов наброситься на друга только почуяв его. Юлиан — не Йеннифер. Возможно, он пахнет, как она, но это ведь другое. Геральт не должен ощущать подобные чувства только из-за того, что кто-то просто пахнет, как его погибшая любовь. Это ведь неправильно, так?       Но злость не отступает, а руки до сих пор непроизвольно сжимаются, готовясь нанести удар.       — Просто геи меня раздражают. Ничего личного.       — Юлиан, зайди обратно. Потом желание отработаешь, нам нужно тут поговорить.       А Геральт был и не против.       Их разговоры наедине никогда не заканчивались чем-то хорошим: они могли оставить себе кучу синяков, ссадин и даже сломать себе что-нибудь во время драки. Все уже привыкли к этому, и даже перестали обращать на это внимание, но Юлиан не привык. Парень вскакивает со своего места, только увидев перед собой Геральта — всего в синяках, ссадинах, разбитой бровью и губой.       — Сильно болит? — Кажется, Юлиан и правда беспокоится.       Парфюм, напоминающий об Йеннифер, то же беспокойство в глазах и голосе. Геральт вдруг вспомнил, как она беспокоилась за него после каждой драки, садилась рядом и заботливо обрабатывала его раны. Она ни с кем не вела себя так, как с ним. Для всех — стерва, чертовка, ведьма. Для него — ангел, прячущийся за черными крыльями, и любовь, посланная ему с небес. Все будто повторяется, и от этой мысли ему вдруг становится тошно, омерзительно, гадко.       — Отвали! — Рычит Геральт, слишком громко, слишком яростно. Все смотрят на него, не понимая причины его гнева, но он не скажет, никогда не говорит.       Он садится за небольшой стол возле окна. Лицо саднит, а в голове до сих пор не укладывается сам факт того, что он подрался с другом из-за какого-то парня. Голова идет кругом, а все вокруг, как назло начинают носиться, приставать с вопросами то к нему, то к Ламберту. Но оба молчат. Никто не должен знать почему произошла эта драка — это будет просто провалом.       — Ладно, не хотят говорить, пусть молчат, — Сдается Весемир и садится за руль автомобиля. — Эскель, иди поспи — будешь везти нас ночью. А вы, мальчики, — Теперь он обратился к Ламберту и Геральту, — Только попробуйте что-то еще устроить. Высажу и пойдете пешком! Все понятно?       — Ага… — Буркнул Ламберт.       Геральт же просто промолчал.       Пять минут Геральта никто не трогал. Целых пять минут драгоценного спокойствия, которое сейчас ему было просто необходимо. Но счастье мимолетно, не правда ли?       — Эй, Геральт, — позвала Цири, осторожно коснувшись его плеча. — Нам нужно обработать твои ссадины.       — Сами заживут, — тихо прорычал Геральт, не желая отстраняться от холодного стекла. Легкая прохлада помогала его ссадинам меньше зудеть, да и глаза закрывались, вгоняя мужчину в легкую дрему.       — Потом поспишь. А ну выпрямись!       Цири не любила, когда ее не слушали, могла даже ударить. Дерзкая, амбициозная, в меру властная и заботливая — она входила в топ трех женщин, которые могли заставить Геральта хоть что-то делать. Может за это он любил ее, как близкого друга, родную сестру, собственную дочь? Он до сих пор не может разобраться, кто она для него, но точно знает, что без нее его жизнь давно потеряла бы всякий смысл.       Геральт выпрямился, расправив плечи. От этого движения он будто стал еще шире, чем был ранее. Цири осторожно провела пальцами по его лицу, осматривая каждую ссадину, каждую часть лопнувшей от удара кожи.       — И из-за чего вы с Ламбертом так подрались? — Спросила Цири, осторожно обрабатывая каждую ранку, будто боясь причинить еще больше боли. — Ты ему аж нос сломал. Все же хорошо было.       — Не важно. Он заслужил.       Геральт почувствовал на себе чужой взгляд, и сразу понял, кому он принадлежал. В голове тут же пронеслась мысль: «Это не ради тебя, малец. Мне просто нужно было выпустить пар», но вслух он этого не произнес.       — Эй, Юлиан. Можешь принести пластыри? Они в шкафчике, где лежат карты.       — Да. Конечно!       Парень вскакивает со своего места и бежит за пластырями. Его движения нервные, тревожные. Похоже, его все еще не отпустило после случая на улице.       — Вот, держи, — Юлиан протягивает пачку пластырей Цири и стоит. Слишком долго, чтобы не вызвать гневного взгляда Геральта. Почувствовав его, он вдруг произносит: — Прости меня.       — Заткнись, — Геральт тихо рычит, — Лучше принеси мне пиво из холодильника.       — Так это из-за него вы?.. — Цири была слишком проницательна, чтобы не сложить два плюс два, и слишком умна, чтобы не спросить это слишком громко.       — Нет. Мне не наплевать на него так же, как на дохлую кошку в подворотне, понятно? Дело было в другом.       — И в чем же?       — Это личное.       Больше Цири ничего не спрашивала. Она понимала, что чем глубже копнет в его подсознание, тем ему могло бы стать хуже, а Геральт был ей за это благодарен. Вряд ли он сейчас готов был бы выложить все карты на стол, так в них и не разобравшись.       На стол приземлилась холодная бутылка пива. Геральт сухо поблагодарил Юлиана, и прильнул губами к открытой бутылке, чувствуя на губах горьковато-сладкий вкус его любимого пива, а рядом — сладкий запах крыжовника и сирени. Он будто вернулся в прошлое, все еще оставаясь в настоящем. Вроде и радостно, а вроде и больно. Странное чувство, и Геральт не знает, что с этим делать.