Lichtgestalt

«…либо светлый образ его…» (с) кюре Норелли

Берн, Швейцария       Начало лета тысяча девятьсот пятьдесят первого года в Швейцарии выдалось жарким, как с климатической, так и с профессиональной точки зрения. Гита Петерсен, уважаемая в швейцарских издательских домах журналистка, только накануне вернулась из Бремгартена, где в этом году – Монако наконец утёрли нос – проходил Гран-при Швейцарии Формулы-1. Её шеф считал отличной идеей издать альманах об истории автомобильных гонок, уделив в нём особое внимание вкладу их страны в этот вид спорта, сама Гита считала эту поездку испытанием на прочность. Поэтому она была несказанно рада вернуться от шума толпы болельщиков и рёва моторов Альфа-Ромео, Мазерати и Феррари в родной тихий Берн. Но её деятельная натура не позволяла ей долго наслаждаться спокойствием своего кабинета, поэтому едва пригубив традиционный утренний кофе, она самоотверженно взялась за сортировку материалов, привезённых из Бремгартена. Блокноты с очерками – направо, диктофонные записи – в коробку на край стола, проявленные фотоплёнки – налево, из них ещё нужно выбрать те, которые пригодны для печати. Часть фотографий уже была напечатана на месте событий: вот Петер Хирт лучезарно улыбается на фоне своего Веритас, а Пьеро Таруффи, кажется, уже предчувствует своё серебро, судя по уверенному взгляду. От этого занятия её и оторвал молодой коллега Клаус Харпрехт.       – С возвращением!       – Спасибо, – Гита подняла голову от очередного блокнота и махнула рукой на кресло у стола. – Проходи. Кофе?       – Нет, я за вами.       – За мной? – она заинтересованно посмотрела на Клауса, чуть склонив голову к плечу.       – Нас хочет видеть шеф. И срочно.       – У него иначе и не бывает. Гита тяжело вздохнула, бросила печальный взгляд на стопки неразобранных материалов и поднялась из-за стола:       – Что ж, пойдём, если так срочно. Альфред Шерц, известный швейцарский издатель, прямой начальник Гиты и Клауса, обладал прибыльным книгопечатным делом в Берне, цепкой деловой хваткой, неутомимой целеустремлённостью и вспыльчивым нравом, который периодически на собственной шкуре ощущали все, кто имел неосторожность встать на пути тех самых его целей и устремлений. Из-под его печатных станков одинаково успешно выходили как научные, так и художественные публикации, разнообразная периодика и издания, освещающие последние события переменчивого мира, но его личной страстью, персональным увлечением, приоритетной темой были события недавно отгремевшей в Европе войны. Он самозабвенно и азартно собирал информацию о тех днях и их действующих лицах сам, и того же требовал от своих сотрудников. Если попадалась интересная тема, связанная с военными событиями, то все научные прорывы и спортивные рекорды переходили для него на второй план. Гита знала шефа не первый год и уже успела привыкнуть к его методам работы и предпочтениям, но скрыть своего удивления всё равно не смогла.       – Шелленберг?!       – Он самый. Вальтер Фридрих. Собственной персоной. Разве не удача?       – Ты носишься с мыслью издания его мемуаров с конца сорок седьмого. Что изменилось теперь? Мало кто мог позволить себе разговаривать с Альфредом в подобном тоне, но они знали друг друга очень давно, вместе прошли многие испытания, которыми богата жизнь журналиста, поэтому с Гитой Шерц предпочитал дружеский неформальный стиль общения, терпеливо снося её критику, порой довольно резкую.       – А именно теперь, он сам дал согласие сотрудничать с нами, – Альфред, до этого в азарте нарезавший круги по кабинету, с размаху опустился в кресло, едва сдерживая счастливую улыбку. – Он готов передать нам документы, оставшиеся у него, свои записи, и даже прокомментировать их. Послушай, Гита, только послушай, что он написал мне. Он поспешно достал из верхнего ящика стола конверт и подрагивающими от нетерпения пальцами извлёк из него письмо. – Вот, слушайте, – он прочистил горло. – «Уважаемый господин Шерц,

Пользуясь отношениями личного доверия между нами, посылаю Вам в приложении экземпляр моих дневниковых записей. Так как мне не удалось как следует отобрать записи, связанные с этим вопросом, из всей массы записок, посылаю Вам все их целиком. Я был бы Вам благодарен, если бы Вы подтвердили письменно данное Вами обещание отнестись ко мне с пониманием и поручить кому-нибудь из ваших сотрудников выступить в роли редактора моих записей. С дружеским приветом…»

Альфред закончил читать и с надеждой посмотрел на упомянутых в письме сотрудников чуть ли не со слезами на глазах.       – Видите, он доверяет нам и просит оказать ему дружескую услугу – оформить и донести до мира его последние воспоминания. Ведь он практически при смерти. Вам даже делать ничего особо не придётся, просмотрите дневники, подготовите вопросы и практически возьмёте у него интервью, только представьте!       – С трудом представляю, если честно, – Гита откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, явно не разделяя ажиотажа начальника. – Я слышала о нём лишь в связи с Нюрнбергским процессом.       – Вот и отличный шанс познакомиться! – Шерц резко подался вперёд, налегая грудью на стол, стараясь приблизиться к отодвинувшейся от него Гите. – Это не работа – мечта, Петерсен. Я просмотрел те очерки, которые он нам прислал. Поверь мне, там не мемуары, а художественное произведение. У него явный писательский талант. Тебе осталось только просмотреть весь материал и привести его в годный для публикации вид, сохранив при этом стиль самого Шелленберга, конечно. Я тебе в помощь Харпрехта даю. Клаус впервые обозначил своё присутствие на совещании судорожным вздохом.       – Зачем же усложнять, Альфред? Если там всё так хорошо написано, как ты говоришь, то возьми у него дневники, поблагодари, отдай редакторам, пусть оформляют. Это техническая работа. При чём тут я? У меня горы материала с гонок, я даже чемоданы не разобрала – сразу на работу. А теперь ты предлагаешь мне всё бросить и сломя голову нестись к какому-то фашисту в Германию?       – Не фашисту, а национал-социалисту, получше разберись в терминологии, Петерсен. Но ему не подходит ни одно из этих определений, он – гений интеллектуальной игры, – Шерц назидательно поднял вверх палец. – Шелленберг – последний шеф германской разведывательной службы при Гитлере. А насчёт его злодеяний – ознакомься с его биографией перед поездкой повнимательней. С него были сняты почти все обвинения в ходе судебного разбирательства. Нацистские преступники не получали всего-то по шесть лет тюремного заключения. Или для тебя уже и Нюрнбергский военный трибунал не аргумент? Гита молча поджала губы и отвернулась к окну. Альфред, заприметив брешь в её обороне, нацелил туда свой решающий удар, продолжив с ещё большим воодушевлением:       – И в Германию тебе ехать не придётся. Он болен и сейчас находится в Палланце, в санатории. А это Северная Италия. Только подумай: лето, Италия, санаторий, и ты на этом курорте в дружеской беседе узнаёшь тайны разведки Третьего рейха от первого лица. И при этом даже не выпускаешь бокал Франчакорты из рук.       – Альфред, но… – Гита жалостливо заломила брови, глядя на начальника.       – А материалы по гонкам отдашь Герберу. Он у нас большой специалист по спорту и техническим новинкам. Справится в лучшем виде, не переживай.       – Я не знаю…Клаус? – она посмотрела на своего потенциального помощника, чей восторженный взгляд ясно дал ей понять, что Харпрехт уже окончательно пропитался идеей шефа о практически туристической поездке в Италию. Гита обречённо вздохнула:       – Хорошо, можешь считать, что убедил. Мне понадобится несколько дней на сборы, подготовку и изучение документов. Попроси передать мне все материалы по нему, которые у нас есть, будь любезен.       – Всё для тебя, дорогая, – Шерц победно улыбнулся и торжественно выложил на стол пухлую стопку бумаг в чёрной кожаной папке. – Изучай, настраивайся, собирайся. Выезжаете через неделю.