ДЕБЮТ
5 мая 2020 г., 05:00
Палланца, регион Пьемонт, Северная Италия
Шеф не обманул – пейзажи на новом рабочем месте завораживали с первого взгляда: лазурное небо, ещё не палящее солнце, горы, подёрнутые голубоватой дымкой, бескрайние виноградники у их подножья, ультрамариновая гладь ледникового озера Маджоре, грациозные базилики и виллы, и воздух – совершенно особенный и пьянящий. В первые дни Гита потерялась в ощущениях и только всматривалась, вслушивалась и вдыхала этот райский горный уголок, позабыв о цели их визита. Но Шерц, позвонивший справиться о том, как они добрались и устроились, не преминул о ней напомнить. Поэтому, переборов первую эйфорию, Гита и Клаус составили план беседы и прибыли в один из санаториев Палланцы, неподалёку от озера.
– Милое местечко, – Гита сняла солнцезащитные очки, разглядывая двор. – Интересно, многие осуждённые на Нюрнбергском процессе отбывают заключение в подобных пансионатах?
– Трибунал не смог вменить Шелленбергу в вину ничего, кроме членства в преступных организациях, – Клаус задумчиво потрогал веточку растущего рядом кипариса, – поэтому из шести положенных лет в заключении он пробыл меньше двух.
– С кем же нужно подружиться, чтобы, будучи шефом гитлеровской разведки, провести в тюрьме чуть больше года?
– Он тяжело болен, говорят – смертельно. Поэтому его и освободили раньше. Да и вообще, – Харпрехт придержал дверь перед Гитой, – его злодеяния на фоне злодеяний его коллег ничтожны, а вот вклад в установление мира и победу над нацизмом и фашизмом – значительный.
– Оплот пацифизма и гуманности в ставке Гитлера во плоти? – насмешливо уточнила Петерсен, входя в лифт. – Третий этаж?
– Третий. Я, в большей степени, нахожу его порождением несчастливой эпохи. Всё же его поведение в деле прекращения войны заслуживает некоторого уважения. Тысячи людей своим спасением обязаны его разумной позиции. И нам, вынося ему приговор, нельзя забывать о жизнях заключённых, арестованных, приговорённых, узников концентрационных лагерей, которые он спас. Наш этаж. Пойдемте?
Гита остолбенев слушала своего молодого коллегу, не в силах собраться с мыслями, хотя бы для того, чтобы сделать шаг вперёд. Поэтому своё предложение покинуть лифт ему пришлось повторить ещё раз.
– Клаус, постой, – она обогнала его на полшага, заглядывая ему в лицо, – то, что ты сказал, это же…
Но завершить мысль ей не дал молодой человек в элегантном костюме, вышедший в коридор из ближайшего номера:
– Господин Харпрехт. Госпожа Петерсен. Добрый день. Мы рады вашему визиту. Меня зовут Гюнтер фон Дитмар. Я секретарь господина Шелленберга. Проходите, пожалуйста, он сейчас примет вас.
Гита справилась со своими эмоциями, приветливо улыбнулась и, повинуясь приглашающему жесту Гюнтера, первой вошла в номер.
В уютной гостиной с выходом на широкую трассу её дыхание вновь на секунду сбилось от видов, открывшихся перед ней. Ей, жившей в Швейцарии с детства, было не привыкать к величественным белым шапкам на горных грядах, голубовато-хрустальным, казавшимся синими далям, но здесь, в Италии, всё было по-особенному иначе. Гита довольно быстро смогла перебороть наваждение и опустилась в ближайшее кресло, стоявшее спинкой к панорамным окнам. Клаус с Гюнтером уже нашли общий язык и что-то оживлённо обсуждали, по обрывку фразы было понятно – бернские гонки. Она только успела достать диктофон из сумочки, как в гостиную вошёл виновник и главное действующее лицо их путешествия – Вальтер Фридрих Шелленберг собственной персоной.
– Добрый день, господа. Надеюсь, что не заставил вас долго ждать.
Гита с интересом смотрела на него, забыв даже ответить на приветствие.
Худощавый человек несколько выше среднего роста, привлекательной внешности, в дорогом костюме, с доброжелательной улыбкой на лице, у которого ни в жестах, ни в одном движении, ни в одной черте лица не было ничего бросающегося в глаза. Он вовсе не был похож на гения внешнеполитических интриг и одного из самых одарённых и честолюбивых руководителей нацистских спецслужб. Его можно было принять за любезного адвоката или за предпринимателя средней руки. Он выглядел моложе своих сорока лет, однако некая измождённость и болезненность бросались в глаза, пробиваясь через светский лоск.
– Гюнтер, распорядитесь о кофе, будьте любезны, – он занял кресло напротив и внимательно посмотрел на Гиту. – Госпожа Петерсен, рад вас видеть. Как вы добрались? Поездка была приятной?
Несмотря на мягкую улыбку, дружеский тон и расслабленную обстановку, его взгляд оставался внимательно-пронзительным. Казалось, он замечает и запоминает каждую мелочь во внешности и поведении, чтобы потом припомнить это при составлении досье.
Гита непроизвольно поёжилась. Его вежливость казалась слишком напряженной, чтобы быть искренней.
– Да, благодарю вас, – она наконец справилась с первой неловкостью и собралась, даже найдя в себе силы улыбнуться. – Поездка не была столь долгой, и у вас здесь просто потрясающие виды, поэтому мы с коллегой практически в отпуске.
– Я рад, что вам нравится, – Вальтер откинулся в кресле и взгляд его чуть смягчился. – И ещё больше рад тому, что через несколько месяцев нашей переписки мы с господином Шерцем смогли прийти к согласию, и для работы над моими скудными заметкам он согласился прислать своих сотрудников, – он обвёл их с Клаусом долгим взглядом. – Несомненно, своих лучших сотрудников. Я читал ваши статьи, господин Харпрехт, и ваши репортажи, госпожа Петерсен. Не могу не отметить ваше владение словом и умение заинтересовать, вовлечь читателя. Мне очень льстит, что господин Шерц оказал мне честь поработать с такими профессионалами публицистического жанра, коими вы являетесь.
Гита смущённо хмыкнула, отводя в сторону взгляд. От этого человека исходило какое-то смутное обаяние, которое он временами пытался заставить сверкать во всю мощь.
– Итак, с чего, помимо кофе, мы начнём нашу встречу? – перешёл к делу Шелленберг.
В который раз за это короткое время с начала встречи Гите пришлось брать себя в руки, поспешно пролистывая блокнот в поисках нужного плана:
– Начнём, простите за тавтологию, с самого начала, – ей пришлось прокашляться. – С ваших ранних лет. Мы внимательно изучили все очерки, которые вы прислали в нашу редакцию ранее. Ваш путь от Саарбрюккена до Люксембурга вы описали достаточно подробно, вопросов там возникнуть не может. Подтверждение вашего обучения в Боннском университете, от медицинского и юридического факультетов, мы тоже получили. С вашего позволения, хотелось бы подробней поговорить о начале вашей карьеры: вступлении в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию и о знакомстве с Рейнхардом Гейдрихом, так значительно повлиявшем на вашу дальнейшую карьеру.
– Видите, не зря я был уверен в вашем профессионализме, – взгляд Шелленберга снова стал холодным и цепким. – Давайте начнём со второй части. Право слово, моё вступление в партию не так увлекательно. А вот Гейдрих…– Вальтер не прикоснулся к кофе, лишь подвинул поближе стакан зельтерской воды. – Он первым заметил меня, ещё в университете, и открыл мне первую дверь в организацию, в которой я позже смог добиться значительных успехов. Это был удивительно противоречивый человек. Если хотите знать моё мнение, то я уверен в том, что Гейдрих не поколебался бы уладить дело Адольфа Гитлера с таким же хладнокровием, как и еврейский вопрос, если бы успел увидеть собственными глазами, как тот толкает Рейх в пропасть. Это был человек с поистине железным сердцем.
Гита подвинула диктофон поближе к нему и через несколько минут так увлеклась рассказом, что даже забывала делать заметки в блокноте. Шелленберг говорил спокойно, приглушенным и мягким голосом, порой составляя фразы с небрежностью, помогавшей убедить собеседника. Тон его разговора временами нарушала какая-то странная задумчивость, проявлявшаяся в паузах. Нельзя было понять, выдумка или правда то, о чём повествует рассказчик. Но вне всяких сомнений, история увлекала и захватывала. Яркие сцены, динамические события, герои с уникальными характерами оживали перед глазами, как кинофильм. Он обладал настоящим талантом писателя и портретиста, умудряясь привнести оттенок индивидуальности и человечности в описание любого действующего лица своего повествования. Они с Клаусом как радиопостановку слушали про изменчивые и сложные отношения Шелленберга с Гейдрихом. Из рассказа складывалось впечатление, что ни один человек из всех, кого ему приходилось встречать за время своей карьеры в Рейхе, не производил на него более сильного и глубокого впечатления. Шелленберг уважал, боялся и восторгался этим человеком, превосходившим его во всех отношениях, под обаянием которого он, казалось, находился до сих пор.
Они практически до вечера – иногда что-то уточняя и помечая в имеющихся заметках – обсуждали становление молодого Шелленберга в роли разведчика, посмеялись над хитроумной идеей добычи информации с помощью «Салона Кити», на моменте с ядом в стакане, в наказание за длительные прогулки с фрау Гейдрих, Гита испуганно охнула, но улыбнулась, поймав на себе весёлый взгляд больших светлых глаз Вальтера.
– Господин Шелленберг, я уверен, что страницы, посвященные вашему описанию взаимоотношений с Гейдрихом, станут одними из лучших в книге, – восторгался Клаус, прощаясь.
– Я думаю, что сперва вам стоит послушать про инцидент в Венло, а уж потом делать выводы, – рассмеялся их рассказчик, отвечая на рукопожатие.
– Благодарю за откровенную и продуктивную беседу, – Гита на секунду замерла, забыв выдохнуть, когда Шелленберг взял её за руку.
– Всегда к вашим услугам, госпожа Петерсен. Это мне стоит благодарить вас, – вернул он любезность и поцеловал ей руку, продолжая чуть лукаво улыбаться.
– До завтра, – Гита поспешила в коридор за Клаусом, надевая шляпку по пути.
– Госпожа Петерсен, – окликнул её Клаус, – я вызвал лифт.
– Пешком быстрее, – бросила Гита и торопливым шагом пошла к лестнице.
Этим же вечером в общей на два их номера гостиной, когда они занимались систематизацией полученной информации, Харпрехт спросил:
– И как вы находите его?
– Ничего особенного, – пожала она плечами. – Своим природным обаянием он умеет пользоваться мастерски, и когда пускает его в ход, то создаётся совершенно правдоподобная иллюзия, будто говоришь с приятным, оригинальным и безобидным человеком, но его мягкость и дружелюбие обманчивы. Не стоит забывать, что он хладнокровный расчётливый реалист. Он, безусловно, обладает острым умом, интеллигентностью, чувством элегантного, хорошими манерами, но в целом – тщеславный парвеню и авантюрист.
Гите отчего-то стало некомфортно продолжать разговор, и она поднялась из кресла, заключив в конце:
– Советую тебе не очаровываться им, Клаус. Доброй ночи.
– Взаимно, госпожа Петерсен.
Гита уже в дверях удивлённо оглянулась на коллегу, силясь понять, к какой именно части её реплики относился ответ Клауса, но решив не уточнять это, она лишь согласно кивнула и направилась к себе в номер.
❧~♙~ ⚔ ~♟~☙
– Как вам погода сегодня? Прелесть, не правда ли? – спросил Шелленберг во время их следующей встречи, глядя в окно. – Особенно сейчас, в мае. Если хотите знать, май – мой любимый месяц. С ним у меня связано множество хороших воспоминаний. – Крах Рейха входит в их число? – колко уточнила Гита. – Крах Рейха – основное из них, – Вальтер чуть склонил голову к плечу и посмотрел на неё с оценивающим прищуром, проницательно заглядывая в глаза. Гита смутилась и бесцельно полистала блокнот: – Вы когда-нибудь были убежденным национал-социалистом? – Как вы додумались до такого? – с наивным возмущением ответил вопросом на вопрос Шелленберг. – Нет, соглашусь, может быть, в начале карьеры меня и привлекала идея национал-социализма. Но после того, как я сам стал вхож в общество этих полубогов нацизма, приобщившись тем самым к власти, мой идеологический энтузиазм рассеялся окончательно. Но мы отвлеклись. О чём мы говорили? – Вы рассказывали об операции «Морской лев» и о заговоре, с целью похищения герцога Виндзорского летом сорокового, – напомнил Клаус. – Да, конечно, – Вальтер вернулся к столу и продолжил рассказ. – У трезво оценивающих ситуацию людей не возникало иллюзий, что это могло бы поспособствовать поднятию репутации Германии. Гейдрих советовал мне вообще не браться за это дело, но какие у меня оставались варианты, если это задание было на контроле лично Гитлера? – Господин Шелленберг, но ведь такое деликатное дело, как похищение монаршей особы на территории чужого государства, требовало длительной подготовки, широких связей, вы же говорите, что на подготовку ушла буквально пара дней. – Видите ли, госпожа Петерсен, – Шелленберг снова поднялся на ноги, прижимая ладонь к правому боку, и подошёл к камину. – Не обязательно самому выполнять все технические задания. Грамотный руководитель всегда чётко организует процесс и принимает окончательные решения. Талант руководителя в том, насколько эффективно он способен направлять и объединять разрозненные силы подчинённых. Мне, к тому же, повезло с заместителем. Я во многом мог положиться на него. Гита с Клаусом переглянулись. – С заместителем? – удивлённо переспросила Петерсен. – Вы заговорили о нём впервые. Вы назовёте его имя, звание? Она поспешно открыла блокнот на чистой странице. – Я полагаю, что уж если его личность ускользнула от внимания широкой общественности, то нет необходимости менять привычный фон информационного поля, – Вальтер взял с каминной полки пачку сигарет и прошёл мимо внимающих ему журналистов, встав в дверном проёме террасы, спиной к ним. – Его не упоминали на Нюрнбергском процессе? – Гита, нащупав подлинную сенсацию, ухватилась за эту линию. Шелленберг замолчал, подкуривая. Шелленберг замолчал, подкуривая. – Вы считаете этот план разумным? – Штирлиц отложил тонкую папку, содержащую всего несколько листов машинописного текста – основные данные по предстоящей операции. – Это безумие, Штирлиц. Безумие и авантюризм. План Риббентропа – совершеннейшая фантастика. Какой прок от британского герцога, силой перетянутого через границу? Это всё чистой воды плод фантазии самого Риббентропа на почве его ненависти к англичанам. – Он не просто герцог, а в недавнем прошлом король Англии. – Его прошлое для современной политической обстановки совершенно не имеет значения. – Видимо, – Штирлиц поднялся из-за стола, – нужно тактично убедить в этом Риббентропа? – Риббентроп уже тактично убедил фюрера, что это блестящая идея, – невесело усмехнулся Шелленберг. – И ему удалось заручиться его личным приказом для осуществления своих планов. – О чём нам сейчас следует говорить? О выполнении приказа или о том, как его обойти? Вальтер пристально посмотрел на него, Штирлиц тем временем продолжил: – О похищении не может быть и речи, вы это понимаете. Значит, основное, о чём нам сейчас следует подумать – как вам обойти задание, и при этом не попасть в положение человека, отказывающегося выполнить порученный приказ. – У вас есть конкретные предложения, Штирлиц? – У меня есть надёжный человек в Лиссабоне. В своё время он оказал мне немалую помощь во время операции в Дакаре, – Штирлиц замолчал, ожидая реакции шефа. – Продолжайте. – Он обладает довольно внушительной агентурой там. Я свяжусь с ним сегодня же. До вашего приезда он успеет раздобыть точный план дома герцога, поможет вам с различными подробностями относительно прислуги и охраны. Шелленберг пожал плечами, с притворной отрешённостью разглядывая пейзаж за окном, на самом деле – поспешно просчитывая и анализируя возможности такого расклада. – И что нам это даёт? – Через наших португальских друзей, верных Рейху, вы, обладая предварительными данными, сможете наладить контакт с ближайшим окружением герцога, и через них убедить его отказаться от его планов в Португалии. Герцог покинет страну, и блестящий – по мнению Риббентропа – план с охотой на испанской границе и похищением рухнет. Следовательно, выполнение задания станет невозможным уже не по вашей вине. Вальтер внимательно, скорее даже придирчиво, разглядывал своего заместителя. – У вас творческое мышление, Штирлиц. Мы работаем с вами не так долго, но вы уже успели удивить меня некоторыми нестандартными подходами. Вы далеко пойдёте. Штирлиц польщённо улыбнулся и поставил на подоконник перед шефом пепельницу со стола, напряжённо замерев рядом в ожидании его ответа. – Связывайтесь с вашим надёжным человеком, Штирлиц, а я сейчас же пойду к Гейдриху согласовать все частности по пересечению границы. Пожелайте мне удачи. Вальтер уверенным движением затушил сигарету. Вальтер уверенным движением затушил сигарету. – Чем же всё кончилось? – Гита прервала его размышления, мудро решив до поры опустить тему с личностью таинственного заместителя. – Удачей, – Шелленберг отошёл от окна, сбрасывая с себя задумчивое оцепенение. – Мне, с помощью верных мне людей в Португалии, удалось с честью обойти этот приказ и спровоцировать отъезд герцога в Вест-Индию. Дело было за малым – оправдаться в Берлине, не дав Риббентропу упредить меня и преподнести информацию с его точки зрения. Но и тут удача оказалась на стороне вашего покорного слуги. Как видите, надёжные и верные люди – гарантия успеха в нашем непростом деле. Продолжим?...❧~♙~ ⚔ ~♟~☙
– Вы сегодня без напарника? – приветливо улыбнулся Вальтер, встречая Гиту в гостиной. – Кому-то ведь нужно систематизировать собранный материал, – ответная улыбка вышла абсолютно искренней. – Наш шеф ваш большой поклонник, он не хочет ждать нашего возвращения, ему требуются отчёты едва ли не по каждому интервью. – Господин Шерц льстит моим скромным заслугам и слишком оптимистичен в своих ожиданиях заполучить историческую сенсацию. Жаль, что у нас не вышло встретиться с ним лично. – Поверьте, он сожалеет гораздо больше. Шелленберг о чём-то на мгновенье задумался, вглядываясь в лицо журналистки, а затем неожиданно предложил: – Госпожа Петерсен, не откажетесь ли вы составить мне сегодня компанию на прогулке? Погода располагает, знаете ли. – С удовольствием, – Гита всеми силами старалась не показать удивления. – Тем более, что места здесь удивительные, а я в вашем санатории видела только двор. – Это нужно исправлять, и как можно скорее, – Шелленберг протянул ей руку. Некоторое время спустя, опустившись на самую отдалённую скамейку на кипарисовой аллее – «Взгляните, госпожа Петерсен, отсюда открывается потрясающий вид на озеро, в это время суток цвет воды особо яркий», – Вальтер посетовал: – Врач советует больше времени проводить на свежем воздухе, будь его воля, меня пускали бы в номер только на ночь. Гита смущённо потёрла пальцем несуществующее пятнышко на обложке блокнота, не найдясь с ответом. Ей отчего-то было неловко и стыдно говорить с ним о его болезни. Будто она чувствовала какую-то вину за то, что месяцы, проведённые в этом прекрасном горном санатории, с большой долей вероятности, могут быть последними в его жизни. Она начинала чувствовать к этому интеллигентному человеку, интереснейшему собеседнику, увлекающему рассказчику не симпатию ещё, но понимание. В сознании даже не зафиксировался тот момент, когда её первоначальное мнение о нём начало кардинально меняться с каждой встречей, каждой беседой. Шелленберг обладал удивительной способностью в первое же мгновение завоевать своего собеседника при помощи тихой, почти незаметной атаки. Видя её замешательство, он перешёл на деловой тон: – Итак, какая тема следует дальше по нашему плану? Глубоко вдохнув пряный хвойный запах, чтобы собраться с мыслями, Гита подсмотрела в набросанный ранее примерный план последовательности глав будущей книги. – А удобно ли здесь разговаривать на такие темы? – она огляделась вокруг. – Вы рассказываете о событиях, многие из которых являются военной тайной, здесь наш разговор может услышать кто угодно. – Милая госпожа Петерсен, – рассмеялся Шелленберг, – в своих мемуарах я, с вашей неоценимой помощью, собираюсь поведать об этих вещах широкой мировой публике. Так какая разница, месяцем раньше или позже? – И всё же. Может, обсудим что-либо более нейтральное? Расскажете мне о каких-нибудь курьёзных случаях в работе, классические шпионские байки или о громких амурных интригах и скандалах? – с улыбкой предложила Гита. – Это разбавит повествование и заметно освежит его. – Вас так вдохновила история о яде в бокале? Поверьте, подобные истории в моей практике встречались не так уж и часто. Внутри механизма военной машины не остаётся времени на сантименты. Шелленберг отчего-то перестал улыбаться, с полминуты молча смотрел на тёмно-сапфировую гладь озера, а затем серьёзно и глубоко заглянул ей в глаза: – Поговорим о Гессе, – сказал он, откидываясь на спинку скамьи и запрокидывая голову так, чтобы не видеть ничего, кроме неба, не скрытого верхушками кипарисов. Это было неожиданно. Это было неожиданно, больше подходило выражение – «гром среди ясного неба». Рудольф Гесс – верный сподвижник фюрера с первых дней его восхождения к власти, его боевой товарищ ещё по окопам Первой мировой, разделивший с ним тяготы заключения в тюрьме Ландсберга, его верный секретарь, кропотливо печатающий, там же – в тюрьме, под диктовку главный литературный труд Гитлера «Майн кампф». Он единственный в партии, кто обращался к фюреру по имени и на «ты». Гесс был самым преданным единомышленником и фанатом Гитлера, его верным советником и отдушиной в тяжёлое военное время, его опорой и оплотом. Он был начисто лишён тщеславия и карьеризма. Пока остальные «вожди нации» угождали фюреру с одной лишь целью – занять рядом с ним местечко потеплее, Гесс был движим единственной мотивацией – помочь Гитлеру в его трудах, вовремя подставить плечо, предугадать его желания и воплотить их в жизнь как можно чётче и лучше. Его заискивающе уважали, но осторожно посмеивались за спиной за такую самоотверженность. И вот теперь, когда победы Рейха неоспоримы, когда национал-социализм, набрав полную мощь, гордо шествовал по Европе, когда впереди оставалась самая малость – указать большевикам на их место в мировой истории, он тайно, подло и вероломно сбежал в Англию, прикрывшись какими-то нелепыми отговорками о заключении мира и создании какой-то невнятной коалиции. В это никто не мог поверить, но тем не менее факты были непреложны. Его бледных, трясущихся от страха и стыда адъютантов уже отвезли в ведомство Мюллера. Пока было неизвестно, что именно они там рассказали, но в том, что они, поддавшись на убедительные расспросы профессионалов в гестапо, выложат всё, что знают, Шелленберг не сомневался ни секунды. – Как отреагировал фюрер? – спросил Штирлиц после долгого, если не гробового, молчания. – Он в ярости, – Вальтер покрутил в пальцах чашку с остывшим кофе. – Мы сможем замять скандал? – Уже нет. Англичане восторженно рассказывают об этом по радио с самого утра, – Шелленберг брезгливо поморщился и сложил руки на груди. – Мы сможем доказать, что они предъявляют миру не Гесса, а его двойника? – Исключено! – Можно объявить его сумасшедшим. – А вы не думаете, Штирлиц, что может возникнуть вопрос – как же сумасшедший мог столь длительное время быть заместителем фюрера? Немецкий народ слишком умен, чтобы поверить в такое. Штирлиц нахмурился, поджимая губы. – Вот, почитайте. Копия его последнего письма фюреру. Его болваны адъютанты вскрыли секретный пакет, как только шасси его самолёта оторвались от взлётной полосы. Даже они догадались, что их шеф больше не вернётся. Чем в это время занималось наше ведомство, Штирлиц? – Шелленберг раздраженно бросил на столешницу письмо, состоявшее листов из десяти, не менее. – Читайте. Потом подумаете над ответом.«Мой фюрер! Когда вы получите это письмо, я уже наверняка буду в Англии. Можете представить, как нелегко мне было решиться на подобный шаг, ибо в сорок лет человека с жизнью связывают более крепкие узы, чем в двадцать…… Переговоры будут трудными. Чтобы убедить английских лидеров, важно, чтобы я лично прибыл в Англию, этого нельзя сделать на расстоянии. Я подготовил всё возможное, чтобы моя поездка увенчалась успехом…. Разрешите мне действовать! Если моё предприятие провалится, переложите всю ответственность на меня…… Мой фюрер, Вы должны знать….»
Штирлиц быстро пролистывал страницу за страницей, Вальтер курил, по привычке, выработавшейся за время их производственных совещаний тет-а-тет, присев рядом на краешек стола. Он и так ненавидел военную форму, предпочитая бóльшую часть рабочего времени одеваться в штатское – разведке это позволялось – сейчас же он снял даже пиджак, подвернув рукава сорочки. И вряд ли сегодня мог найтись хоть один человек, который рискнул бы сделать ему замечание за неуставной вид. – Это же…– Штирлиц, не подобрав сразу нужное слово, принялся нарочито медленно и аккуратно складывать листы стопкой. – Прощальное любовное письмо, – закончил за него Шелленберг. Взгляд Штирлица на мгновение стал каким-то недоверчиво-затравленным. – Ну это уж вы… – Нет! Называйте вещи своими именами, – зло приказал Шелленберг, ударив ладонью по столу. – Достаточно молчания. Вот, к чему оно приводит! – он гневно потряс письмом в воздухе. – Что это, если не попытка вывернуть ситуацию в нашу пользу? Не самопожертвование. Что это, если не принятие вины на себя? Что это, спрашиваю я вас, если не попытка спасти любимого человека?! – Все мы любим фюрера, – тихо сказал Штирлиц, стараясь не встречаться взглядом с шефом. – Все любим, – на удивление спокойно сказал Вальтер, – но не все – так. Он отбросил в сторону несколько первых листов и придвинул к своему заместителю страницу с самыми неоднозначными словами и признаниями. Но тому, кажется, напрочь отказала логика. Штирлиц отрицательно качнул головой: – Но как такое может быть? Истинный национал-социалист, он был примером партии, и вдруг – писать такое. Это невозможно! – Отчего же? Очароваться фюрером не трудно. – Меня потрясает не возможность особого отношения к фюреру, а сам факт подобных отношений. Шелленберг вопросительно и тяжело смотрел на своего подчинённого. – И что же вы находите невозможного в них? – Это не в духе национал-социализма. – Зато вполне в духе человеческой природы, Штирлиц. Тот упрямо молчал, пристально рассматривая столешницу. – Вы же не были слепы, не так ли? – продолжал Шелленберг. – Вы просто не хотите это открыто признавать. Гесс обожал фюрера. – Относился к нему с почтением, – поправил Штирлиц. – Души в нём не чаял. – Находился под влиянием его авторитета. – Любил. – Бесконечно уважал. – Вы упрямец, Штирлиц, ну будь по-вашему. Сейчас у нас есть более насущные проблемы, помимо любовных романов. Признайтесь, с астрологами – ваша работа? Штирлиц резко вскинул голову, прямо встречая насмешливо-лукавый взгляд своего начальника. – Почему вы заговорили об астрологах? – Штирлиц, он приложил к письму свой гороскоп, – Вальтер брезгливо ткнул пальцем в стопку изрядно помятых за это утро листков. – Если верить этому, чего я делать не советую, сегодня – идеальный день для дальних путешествий. К чести астролога, я должен признать, что он не ошибся – до Шотландии Гесс всё же дотянул. Теперь я повторю свой вопрос: вы повлияли на его астролога? Чем вы прикрывались, Штирлиц? Интересами Рейха и нации? Не заставляйте меня обращаться за помощью к Мюллеру и его сотрудникам, у них очень много работы сегодняшним утром, я не хочу отрывать их от дел. – Нам вскорости предстоит большая война, – Штирлиц говорил медленно, взвешивая каждое слово, не оправдываясь. – Неразумно вести её на два фронта. Шелленберг усмехнулся: – То есть, устранив Гесса, вы оказали услугу фюреру? – Всё, что с ним случилось – следствие его и только его решений. У меня не было возможности повлиять на второго человека в партии, я даже не имел возможности встретиться с ним. – Но имели возможность подсунуть ему нужный гороскоп, зная о его слабости к подобного рода вещам. Браво! Штирлиц недоумённо посмотрел на откровенно веселящегося Шелленберга. – Рейхсфюрер Гиммлер крайне недоволен сейчас, – начальник политической разведки виртуозно владел тактикой «контрастного душа», мгновенно переходя от похвалы к порицаниям. – Вы же знаете, Штирлиц, что он тоже симпатизирует мистическим пророчествам. Фюрер же, едва прочтя письмо, приказал провести массовые зачистки этой группы людей. Так что, если вы хотите узнать своё будущее, то вам лучше поторопиться. Вполне возможно, что предсказывать скоро станет некому. – Я уверен, что относительно моего будущего, ваш прогноз окажется самым точным, – ответил Штирлиц и спокойно посмотрел в глаза шефу. – А вы не прогадали, – Вальтер рассмеялся, хлопнул его по плечу и взял кофейник, наливая новые порции горячего кофе им двоим. – И заметьте, за моё предсказание вы не заплатите ни марки. Я прочу вам в ближайшем будущем звание штандартенфюрера, не менее. Штирлиц едва не поперхнулся кофе, но смог сохранить невозмутимость и уточнить: – Вы высоко оцениваете мои скромные навыки. – Не отрицайте. Вы оказали большую услугу рейхсфюреру. В ответ на вопросительный взгляд Шелленберг пояснил: – Да, фюрер воспылал жаждой расплаты, и Гиммлер недоволен и удручён репрессиями против астрологов и прорицателей, но освободившееся место второго человека в партии, место подле фюрера, стоит того. Рейхсфюрер неоднократно пытался доказать фюреру, что Гесс ненадёжен, но у него ничего не выходило. Вы же, с вашими «скромными навыками», – передразнил он Штирлица, – доказали на практике то, что он безуспешно пытался доказать теоретически. Не знаю, были ли вы искренним со мной, говоря мне о причинах своего поступка, – Шелленберг подозрительно прищурился, – но результат впечатляющий. Продолжайте в том же духе служить интересам партии, и партия о вас не забудет. – Благодарю, штурмбанфюрер, – Штирлиц с явным облегчением, совершенно искренне улыбнулся. – Оберштурмбанфюрер, – не без гордости поправил его Шелленберг. – Я поздравляю вас. Вальтер удовлетворённо кивнул, и, устало потянувшись, вернулся к рабочим вопросам: – Теперь о деле, Штирлиц. Итак, наша основная версия….. – Наша основная версия была такова – Гесс не вынес тягот руководства партийным аппаратом и сошёл с ума. Моё мнение, если хотите знать, – Гессом овладела идея мессианства, так как он, будучи ближайшим другом Гитлера, в течение многих лет находился в такой духовной атмосфере и испытывал влияние его идеи о «братском английском народе». Довольно часто он высказывал такие мысли в кругу своих ближайших друзей и сотрудников. Вот и решил наставить заблудших братьев на путь истинный. В лучших традициях идеологии Рейха и партии. Гита поспешно записывала в блокнот – диктофон на прогулку она не взяла – сухие скупые данные о предательстве Гесса. Складывалось впечатление, что самому Шелленбергу было довольно мало известно об этом. – Я думала, вы ошеломите мир разгадкой одной из основных тайн Второй мировой, – несмело предположила она. – За разгадками тайн обратитесь к русским или американцам, – развёл руками Шелленберг. – Это они сторожат его камеру в Шпандау, возможно, им он что-то и поведал. – Ходили слухи, что этот полёт изначально был планом самого Гитлера. – Версию, согласно которой Гитлер сам послал Гесса с секретным заданием в Англию, чтобы в последний раз предложить мир, я должен, опираясь на результаты нашего расследования, полностью исключить. Невыясненными и недоказанными остались также утверждения, согласно которым Гесс вёл в Швейцарии предварительные переговоры. – А что было в его прощальном письме Гитлеру? – полюбопытствовала Гита. – Как вы понимаете, Гитлер не делился с широким окружением содержанием своей корреспонденции. Мне известно немногое. В основном там говорилось о том, что решение заручиться поддержкой англичан перед войной с Советским Союзом, было его собственным, и ответственность за этот поступок он полностью берёт на себя. Ничего такого, чего бы не было известно и так. – Помнится, по радио говорили, что это было не письмо, а практически роман на десятки листов. Шелленберг засмеялся: – А почему не в трёх томах? Нет, моя дорогая, это просто погоня за фальшивой сенсацией. Сами подумайте, человеку, который решился на такой шаг, предстояла титаническая подготовительная работа, ему элементарно было некогда писать романы фюреру. Как я уже говорил, всем нам тогда было не до сантиментов. Это было самое обыкновенное письмо с попыткой оправдать свой поступок. Вот и всё. Видите, – он как-то извиняющееся улыбнулся, – я не удовлетворил вашего любопытства. Теперь вы понимаете, что амурные интриги в моём ведомстве были редкостью, и порадовать наших читателей мне особо нечем. Гита не могла с этим согласиться. И вечером, прощаясь с Шелленбергом во дворе санатория, она уже немного завидовала будущим читателям их книги, которым только предстояло прикоснуться к тайнам и внутренним секретам одной из самых пугающих и засекреченных организаций XX века.❧~♙~ ⚔ ~♟~☙
– В ваших дневниках, которые мы с госпожой Петерсен изучили, крайне мало информации об одном из самых переломных этапов Второй мировой, – обозначил начало следующей главы Клаус. – Не могли бы вы рассказать подробней? – Вы имеете в виду объявление войны Советскому Союзу? – уточнил Шелленберг, наливая посетителям кофе, а себе, по обыкновению – минеральную воду. – Да, – подтвердил догадку Харпрехт. – Уверен, многие события тех месяцев до сих пор скрыты покровом тайны. Было бы очень интересно узнать из первых рук, что происходило в ставке Гитлера. – Вы ошиблись с руками, – усмехнулся Шелленберг. – В моих дневниках изложена полная информация, которой я владел. Заметив плохо скрытое разочарование и недоверие на лице журналиста, Вальтер поспешил пояснить: – Видите ли, задачи моего аппарата несколько отличались от задач вермахта. Непосредственно разработкой планов наступления, военными тактиками занимались наши генералы, функции моего ведомства именно в тот период были куда скромнее. Летом сорок первого на первый план выходила грубая военная наступательная сила, тонкости шпионской игры были не столь важны. Я скорее был сторонним наблюдателем. Шелленберг поднялся, чтобы закрыть дверь на террасу. Лето в этом году, успевшее порадовать в начале, уже несколько дней удручало холодными ветрами и вечерней промозглостью. Лето в этом году, успевшее порадовать теплом в начале, уже несколько дней удручало холодными северо-западными ветрами с Северного моря, гнавшими грозовые тучи, и вечерней промозглостью. В общем-то, ничего удивительного в этом не было, в Берлине нередки затяжные июньские ливни, которые могут идти пару дней подряд. Но так хотелось поверить в утверждение лета в своих правах, когда деревья и кустарники радуют глаз зеленью молодой листвы, а воздух – запахами разнотравья. Вальтер зябко поёжился, поднимая воротник плаща, и быстрым шагом пересёк пустынную улочку. Он припарковал машину за несколько домов от того, в котором жил Штирлиц, и из этой сырой берлинской ночи очень хотел поскорее попасть в тепло, надеясь только на то, что его заместитель не спит в столь поздний час. Хотя кто из немногих посвящённых спал в эту ночь, хотелось бы ему знать. Штирлиц не был исключением. Дверь открылась после первого же звонка, будто хозяин ожидал полуночного гостя прямо в прихожей. Он лишь кивнул на приветствие и жестом предложил начальнику войти, не спрашивая ни о новостях, ни о причинах позднего визита. Именно на это Шелленберг и рассчитывал. Ему не хотелось разговаривать, не хотелось лучиться притворным энтузиазмом, декламировать патриотические лозунги, не хотелось строить заранее неосуществимые оптимистические планы, но ещё больше ему не хотелось оставаться одному этой ночью. Хотелось быть рядом с понимающим человеком, настолько понимающим, чтобы отпала необходимость в разговорах. Единственный вопрос, который задал ему Штирлиц был: «Коньяк или вермут?». Шелленберг выбрал первое. Так, в молчании и за коньяком они просидели около часа. Штирлиц был угрюмей обычного, на его осунувшемся лице очень выделялись воспалённые глаза. Ничего странного в этом не было, он с утра сказался больным и даже попросил разрешить ему уехать с обеда. Со стороны Шелленберга, конечно, было нетактично вот так врываться после полуночи к человеку, который явно нездоров, но Вальтер слишком хорошо знал своего заместителя, на то он и был шефом разведки. Он осведомился о здоровье радушного хозяина дома, на что тот сделал неопределённый жест рукой и кивнул, подливая им ещё коньяка. – Я сегодня был на обеде у Хорхера, – Шелленберг наконец решился нарушить затянувшееся молчание. Штирлиц поднял на него тяжёлый усталый взгляд, ничего не уточняя. Вальтер продолжил сам: – Я пытался пробудить в Гейдрихе скептическое отношение к чересчур оптимистическому настроению, царящему в штаб-квартире фюрера касательно завтрашней, – он взглянул на часы, – точнее, уже сегодняшней кампании. – Вам удалось? – хрипло поинтересовался Штирлиц. – Увы. Гейдрих во всём поддерживает фюрера, а тот в свою очередь просит провидение, чтобы оно, используя его в качестве своего посредника, всё обратило бы во благо немецкому народу, – Вальтер дословно процитировал услышанную ранее формулировку. Штирлиц выпил залпом очередную рюмку и спросил откровенно: – А что вы сами думаете о… – он тоже сверился со временем, – сегодняшних событиях. Шелленберг потянулся за стремительно пустеющей бутылкой. Ему нечего было сказать, но именно об этом стоило поговорить, чтобы облегчить тяжесть метафорического камня на душе. – Я думаю, что нас с вами в ближайшие дни ждут очередные звания и заметно возросший объём работы. Потенциальный высокий чин СД отчего-то не проявил радости, лишь горько ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. – А в целом? Какую оценку вы дали бы этим событиям? – Вы сегодня на редкость разговорчивы, Штирлиц, – Вальтер по-хозяйски прошёлся по полутёмной гостиной, освещаемой одним лишь торшером, нашёл на каминной полке пепельницу и закурил, вернувшись к небольшому журнальному столику. – Что вы хотите знать? Жду ли я скорых побед? Верю ли я в то, что фюрер прав в своих прогнозах? Питаю ли я иллюзии в отношении этой кампании? Он протянул пачку "Кэмел" Штирлицу, и тот, беря предложенную сигарету, кивнул, ожидая ответа на риторические вопросы. – Нет, – ответил Шелленберг сразу на все. Штирлиц на секунду-другую закрыл глаза, глубоко вздохнул, а затем разлил остатки коньяка из бутылки. Он больше ничего не спросил – Шелленберг и так уже сказал больше, чем было позволено, чтобы оставаться в живых. Так они просидели ещё несколько часов, изредка обмениваясь короткими репликами, никак не относящимися к предыдущей теме, и откупорив вторую бутылку. Когда первые робкие тени рассветной мглы начали расползаться по комнате, Шелленберг открыл окно в сад, несмотря на зябкую прохладу раннего июньского утра. Показалось, что за окном потеплело, по крайней мере, воздух уже не казался таким холодным, или это оттого, что горело лицо? Он снова закурил. – На всех участках фронта от Финляндии до Черного моря наши войска перешли в наступление против Советского Союза, – сказал Вальтер так, будто выступал по радио. Штирлиц ничего не ответил, он просто подошёл, встал рядом и глубоко затянулся сигаретой, отобранной из пальцев начальника внешней разведки. Их невидящие взгляды сейчас были прикованы к розовому кусту в саду, только-только начавшему распускаться, которому были нипочём ни нетипично холодный июнь, ни близящиеся тяготы войны, которая этой ночью окончательно становилась мировой. Шелленберг никак не прокомментировал такое вопиющее нарушение субординации. Он тяжело оперся о подоконник и низко наклонил голову. Шелленберг тяжело оперся о подоконник и низко наклонил голову. Гита, сегодня отдавшая основную партию Клаусу, смотрела на него с беспокойством. Может, стало плохо? Но он продолжил: – В общем-то, касательно подготовки – это всё, что я знаю. Во второй половине дня мне позвонили из министерства иностранных дел и сообщили, что необходимо моё срочное содействие в связи с обменом советского посла и персонала посольства. Мы долго готовили эту операцию. Чуть позже, я в звании штандартенфюрера СС был произведён в должность заместителя начальника управления политической зарубежной разведки. Собственно, всё, что было дальше, уже никак не связано с началом войны против Советского Союза. Предлагаю сразу перейти к последующим событиям. Он повернулся к ним с уже привычной жизнерадостной улыбкой на лице, но выражение его глаз было незнакомым Гите. Весь их разговор с Клаусом она силилась понять, что же изменилось за те короткие несколько мгновений, когда он молча смотрел в окно, кажется, позабыв о визитёрах. Но, так и не найдя объяснения, она в конечном итоге отбросила свои размышления, сконцентрировавшись на работе.❧~♙~ ⚔ ~♟~☙
– Эрих Шуман был советником вермахта по делам нового оружия, его люди занимались проблемами расщепления атома. – Таким образом, Германия имела реальные шансы опередить всех с атомной бомбой, подойдя вплотную к её созданию ещё в сорок третьем? – Мы называли это «оружием возмездия», – безрадостно усмехнулся Шелленберг. – Да, шансы имела, но деятельность немецких ученых сильно сдерживалась некомпетентной бюрократией и отсутствием понимания научных проблем. Мало кто из руководства Рейха действительно разбирался в науке, тем более – в такой тонкой её области. Зато они хорошо умели перетаскивать научные разногласия в политическую сферу в личных интересах. – Вы в этой тонкой области науки разбирались великолепно, не так ли? – уточнила Гита, решив подловить его на хвастовстве. – Отнюдь. Худо-бедно, а все-таки я изучал юриспруденцию, пересмотрите ещё раз свои подтверждения из Боннского университета, которые вы запрашивали перед поездкой ко мне. В вопросах ядерной программы разбирался мой заместитель. В своё время он окончил физико-математический факультет, поэтому в этом деле я мог ему довериться полностью. – Вы второй раз заговорили о вашем заместителе. Какой мерой влияния он обладал? – Ровно той, которой я его наделял, – улыбка Шелленберга стала шире. – Назовите его имя, для истории, по крайней мере. – Его звали Макс. Этого вашей истории будет достаточно. Их сегодняшняя беседа проходила на террасе номера Шелленберга. Погода позволила им с комфортом расположиться в плетёном садовом гарнитуре и вдоволь наслаждаться прекрасными летними видами этого горного района Италии. Здесь, в этой изумрудно-синей расслабленности как-то забывалась важность их с Клаусом дела, всё чаще казалось, что беседуют трое друзей. За время, проведённое с Шелленбергом, Гита научилась его понимать, подмечать едва уловимые перепады в его настроении. И сейчас она видела, что воспоминания, касающиеся заключительного этапа войны, даются ему тяжелее воспоминаний о начале его пути. Из тона его повествования исчезли лёгкость, плавность и некая игривость, которые были присущи его рассказам о своём становлении. Теперь он всё чаще впадал в задумчивость, и мог молчать по несколько минут, сидя неподвижно и глядя в одну точку перед собой, не замечая ни их вопросов, ни того, что сигарета уже совсем истлела. Гита могла его понять: события тех лет были действительно ужасными, мало радости, порой даже постыдно, вспоминать о таком. Поэтому она грубо пресекла первые попытки Клауса прервать размышления их рассказчика, после этого её молодой коллега стал проявлять куда больше такта и выдержки. Вот и сейчас, они терпеливо пили кофе, пока бывший шеф политической разведки думал о чём-то своём. Как часто бывало, такие размышления он прерывал неожиданно и резко. – Я, пожалуй, расскажу вам немного о деле физика Рунге, – Шелленберг несколько раздражённо бросил пачку сигарет на стол. Шелленберг несколько раздражённо бросил пачку сигарет на стол. Хотя, почему «несколько»? Он был в ярости. И самую малость – в растерянности. «Американцы представили свой проект развития оружия, основанного на расщеплении атомного ядра. Хорошо, что дело Рунге вы уже закончили, и мы обладаем достоверной информацией о бесперспективности этого пути, всё прояснится в ближайшее время», – сказал ему Гиммлер несколько дней назад. Вместо этого всё до крайности запуталось. Сорок третий год подходил к концу, но он успел принести немало положительных перемен. Совсем недавно Шелленберг получил звание оберфюрера, в ближайшее время ожидая перехода под свой контроль части подразделений абвера, после его расформирования, и последующего за этим – своего повышения до бригадефюрера, как прочил ему Гиммлер. Сейчас всё менялось крайне быстро. За короткое время ему удалось хорошо зарекомендовать себя перед высшими чинами Рейха, значительно продвинуться по службе, стать вхожим на собрания к Гитлеру. Они со Штирлицем обзавелись собственными кабинетами в управлении на Принц-Альбрехтштрассе. За последние несколько месяцев он успел съездить в Норвегию, усилить позиции абвера в Швеции, спланировать работу токийской резидентуры, тем самым поторопив Японию с вступлением в войну против Америки. И всему этому можно было бы порадоваться, если бы внешние победы не меркли в тени его внутреннего раздрая. И именно Штирлиц был виновником этого. И дело было даже не в том, что Шелленбергу стало известно о его контактах с секретной службой русских, – после того, как тот побывал под Смоленском, где, если верить донесениям, «продемонстрировал исключительное мужество под советскими обстрелами», – вовсе нет. Кто бы узнал, что заместитель начальника внешней разведки управления имперской безопасности связан с советской агентурой – удивление, да и только, если не хуже. Сам Шелленберг удивлён не был. Вместо этого он твёрдо пообещал себе подождать, приберечь козыри, а все карты раскрыть перед Штирлицем только тогда, когда это будет выгодно ему самому. Как в игре с профессиональным шулером. В конечном итоге всегда побеждает тот, кто владеет более полной информацией. Нет, торопиться, поддаваться эмоциям пока не стоит. Лучше – использовать его ещё разок-другой в своих интересах, а потом изолировать его, как говорил Борман, или же просто "ликвидировать", выражаясь языком Мюллера. Но время шло, и вместо этого Вальтер продолжал работать с ним, поручать ему задания, советоваться с ним, смеяться его шуткам, позволять подвезти себя до дома и чаще бывать дома у него. "Дом Макса" так он теперь про себя называл этот коттедж в Бабельсберге. Принимать его подарки, да, это тоже надо отметить для себя. Последнее задание Штирлица было связано с Югославией, там ему требовалась особая малоформатная фотоаппаратура. По его заказу был специально изготовлен фотоаппарат «Лейка», на фотоаппарате стоял видоискатель, сопряжённый с фокусировкой объектива и высокоточный фотографический затвор. Эту «Лейку» Штирлиц после задания хитрым образом не провёл по бумагам, и подарил Шелленбергу, зная его тайную страсть к фотографии. А Шелленберг принял подарок. Принял от человека, о котором знал, что тот затеял какую-то хитрую игру с русскими за спиной своего шефа. Он, правда, так ни разу этим подарком и не воспользовался, но это его не оправдывало. Именно поэтому он поставил «Лейку» за стекло в шкаф в своём кабинете дома и частенько вечерами доставал её, вертя в руках – искал себе оправдания, не иначе. Их отношения в последнее время Вальтер вполне мог назвать дружескими. Сейчас он почему-то отчётливо вспомнил, как Макс приехал к нему в июне сорок второго, в ночь после похорон Гейдриха. Он привёз с собой бутылку энциана, баварского шнапса, и молча слушал сбивчивую, если не истеричную, исповедь Шелленберга о том, как он ненавидел и любил этого человека «с железным сердцем», как несколько часов назад в прощальной речи назвал его фюрер. Все чувства к Гейдриху так перемешались в нём за годы совместной работы, что он уже не понимал, какое из них перевешивает. Вальтер чувствовал нутром, что Штирлицу был неприятен этот человек, он относился к нему с выдержанной брезгливостью, но слушал он очень внимательно, не перебивая и не возражая. И уже ближе к утру, когда опустела не только привезённая гостем бутылка, но и ещё несколько из запасов хозяина дома, а к горлу подступило что-то такое, что стало трудно дышать и он захлебнулся очередной фразой, Штирлиц обнял его, прижимая его голову к своему плечу, всё так же не говоря ни слова. Первым желанием было оттолкнуть его, но вдруг прошёл спазм, перестало так невыносимо давить в груди, стало легче дышать, и Вальтер позволил себе остаться в его объятьях ещё на мгновение, и ещё на одно, не заметив, как прошло минут десять, не меньше, и он, кажется, начал впадать в дремоту. – Простите мою сентиментальность, – сказал он, отстраняясь и неуклюже улыбаясь. – Это всё из-за стресса и одиночества, наверняка. В то время он уже начал отправлять Ирэн в Швейцарию, пока с недолгими поездками, в гости к родственникам. Как же она была возмущена этим. «Уезжать сейчас, в переломный момент мировой истории, когда решается судьба Рейха и нации?» – негодовала она. «В первую очередь тебе следует подумать о судьбе наших детей», – отвечал Вальтер, провожая её. Штирлиц никак не прокомментировал ни его поведение, ни его слова, он просто тяжело вздохнул и пошёл на кухню варить кофе. Через несколько часов им надо было возвращаться в управление. Та ночь почему-то сейчас вспомнилась очень ярко, хотя, если подумать, Штирлиц вообще изменился в последнее время. Но не это сейчас волновало, а дело физика Рунге. Вернее, с самим делом всё было хорошо. Этот Рунге был талантливым учёным, и неплохо продвинулся на своём поприще, правда он стоял за американский путь развития атома, но и на это можно было посмотреть сквозь пальцы. Шелленберг поручил это дело Штирлицу, так как тому удалось убедить его в своей компетентности в этом вопросе. Он провёл тщательную проверку, опрашивал учёных из ведомства Шумана и Боте, в конечном итоге ему удалось доказательно подтвердить, что идеи Рунге были ненаучными, ещё и основывались на изысканиях американцев, и под эту ересь он пытался получить грант фюрера. Штирлиц очень возмущался такой неслыханной наглостью, склоняя своего начальника подписать необходимые бумаги для передачи Рунге гестапо. В конечном итоге Шелленберг согласился с его доводами и физик был торжественно передан в ведомство Мюллера, которое его немедленно арестовало. А гестапо, как известно, зря никого не арестовывает! И ровно до позавчера Шелленберга в этом деле всё устраивало. Но три дня назад кое-что произошло. Сотрудник особого секретного отдела РСХА, завербованный людьми Шелленберга, сообщил своему негласному начальству о том, что Штирлиц запросил материалы по этому делу. Шелленберг думал недолго и дал санкцию удовлетворить просьбу своего заместителя. Зачем он обратился к этому делу через два месяца? Что он хотел там найти? Для чего ему эти данные? Тайная, но очень тщательная проверка материалов дел, с которыми работал Штирлиц, инспирированная Шелленбергом и проведённая проверенными людьми, вчера показала, что дело Рунге, засекреченное по высшему приоритету, всё ещё находится в столе кабинета Штирлица. А в самом низу ящика этого же стола– проверенные люди Шелленберга были ещё и исполнительными – под папками с официальными заключениями выдающихся физиков, и доносами от них же, хранилась свёрнутая в четыре раза газета двухлетней давности со статьёй о Гессе. Вот это уже было ни в какие рамки. Он ценил Штирлица, его интеллект, эрудиция, рабочее владение тремя языками: английским, французским и японским позволили ему занять рядом с руководителем политической разведки привилегированную позицию. Вальтер имел возможность убедиться, что Штирлиц может доказательно разбить идею, выдвинутую МИДом или гестапо, то есть его, Шелленберга, конкурентами. Он ценил его за самостоятельность мышления и за то, что он экономит для всех время: можно не лезть за справками — Штирлиц знает; если говорит, то он знает. Как же так вышло, что теперь он вынужден подозревать его в измене и собственноручно обрекать его на столь незавидную участь? Может его заместитель не вынес забот и повредился рассудком? Или всё ещё хуже? Теперь мысли о его тайных взаимоотношениях с русскими агентами начали тяготить Шелленберга с удвоенной силой. Он сам в этом виноват, это его провал. Нужно было вывести Штирлица на чистую воду сразу же после Сталинграда, но он почему-то почувствовал себя чрезвычайно ловким и всемогущим. Он заигрался. Теперь из-за своего попустительства и сомнительной хитрости он имел шанс не просто составить Штирлицу компанию в застенках Мюллера, а едва ли не отправиться туда раньше него. Справедливо решив, что свои ошибки нужно исправлять самому, Шелленберг заранее предупредил Штирлица о своём срочном отъезде к Гиммлеру в Науэн, сказал, что будет не раньше завтрашнего утра, а самому Штирлицу велел подготовить основание для проверки сотрудников архива РСХА. «Поступили тревожные сигналы, Штирлиц. Я должен убедиться в их обоснованности», — сказал он ему, прощаясь. Его расчет был прост, если Штирлицу для чего-то понадобилось дело Рунге, то у него будет только этот вечер, чтобы поработать с ним. Своему секретарю он велел дезинформировать всех интересующихся об отсутствии своего начальника на рабочем месте, а сам же выжидал подходящего часа, не находя места в кабинете и выкурив уже, наверное, пачку, если не больше. Когда часы пробили десять вечера, он понял, что время пришло. «Час от часу не легче, - думал Шелленберг идя по коридору к кабинету своего заместителя. – Он мой основной узел связи с русскими, если я в будущем захочу установить подобные контакты. За эти несколько лет я привык доверять ему. Будет обидно отдавать его гестапо. Штирлиц – бесценный объект игры, им надо дорожить. Но что поделать? Моя интрига затянулась и вышла из-под контроля. Решено! Если он фотокопирует эти документы, то я отдаю его Мюллеру». – Хайль Гитлер! Шелленберг вошёл в кабинет Штирлица, быстро прошёл от двери до стола и привычно сел на его краешек. Расчет его был прост: ошарашить противника – значит одержать половину победы. Стоит отдать должное выдержке Штирлица, если он и был застигнут врасплох, то виду не подал. – Хайль Гитлер! – ответил он на приветствие и отодвинул от себя папку с делом, даже не попытавшись закрыть её. Фотоаппаратуры ни в его руках, ни поблизости не наблюдалось. Шелленберг непроизвольно выдохнул, хотя и не мог понять, почему он обрадовался тому, что передачу Штирлица в гестапо можно отсрочить. – Вы заработались, дружище? Я вернулся раньше, хотел рассказать вам о разговоре с рейхсфюрером, но вижу, что вы заняты. Не буду вас отвлекать. Кстати, – он сделал вид, что присматривается к бумагам, – а что так привлекло ваше внимание, что вы позабыли о времени? – Дело Рунге, – коротко ответил Штирлиц, не попытавшись ни оправдаться, ни соврать. «Играет в открытую, - подумал Шелленберг, - а это интересно», но вслух поинтересовался: – Чем же оно так заинтересовало вас? Я думал, что мы его закрыли несколько месяцев назад. – Два месяца назад, если быть точнее, – поправил Штирлиц. – Верно-о, – протянул Вальтер, внимательно изучая скреплённые листы бумаги. – Материалы об «оружии возмездия». Документы особой секретности. Секция строгого контроля в архиве, не так ли? Штирлиц молча закурил. – И как вам дали его вынести? – Пришлось подписать кучу макулатуры. Шелленберг неодобрительно покачал головой. – И теперь к утру половина РСХА будет судачить о том, что заместитель Шелленберга копает под своего шефа, а к обеду другая половина РСХА будет уверена, что я женюсь на еврейке или что я русский шпион, не меньше. – Вы собрались жениться? – взгляд Штирлица стал напряжённым. Это тоже изменилось – его взгляд. Нельзя было с точностью припомнить, когда именно, но в последнее время Штирлиц стал смотреть на него совсем иначе, и Вальтер не мог прочитать, что скрывалось за подобными взглядами. – В третий раз? – рассмеялся он. – И чтобы моя третья жена была ещё более убеждённой национал-социалисткой, чем вторая? Нет уж, увольте, Штирлиц, с меня хватит. Он обратил внимание на несколько листов, лежащих отдельно от общей папки. – Мои директивы касательно передачи Рунге гестапо? Штирлиц подвинул документы ближе, по-прежнему ничего не комментируя. – Вы готовы удивить всех сенсационными фактами по делу оружия возмездия, которые ранее укрылись от нашего внимания? – Нет, просто люблю читать научные статьи вечерами, а в газетах, как назло, теперь печатают только речи Геббельса. – Довольно, Штирлиц! – даже терпению шефа разведки приходит конец. Шелленберг раздражённо прищурился, угрожающе наклоняясь вперёд. – Я доверял вам всецело, мы с вами вместе провернули немало блестящих операций, и я всегда мог положиться на вас, но сейчас вы затеяли игру, которая дурно пахнет. Зачем вы подняли это дело? Что вы планируете в нём найти? Либо вы ответите мне честно, либо мне придётся побеспокоить нашего общего друга Мюллера, а этого я, поверьте, не хочу. Штирлиц долго и внимательно смотрел ему в глаза, а потом огорошил его ответом: – Я не могу открыть все карты, но вы должны поверить мне, я делаю это в ваших и наших общих интересах. Нам стоит заранее озаботиться рассмотрением путей вероятного отступления. Сейчас осень сорок третьего, а не лето сорок первого, оберфюрер. – Вы смеете говорить мне такое?! – Оберфюрер, но ведь вы через своих людей, уже получали достоверные доказательства того, что мои мысли не лишены логики? Берусь предположить, что первые тревожные сводки вы получили ещё после Сталинграда, верно? На этих словах он закурил вторую сигарету и замолчал. – Мои люди были, есть и будут верны фюреру, и убеждены в нашей блистательной победе, а вот вы, не рановато ли стали хоронить нашу организацию? Шелленберг отодвинулся от стола, несколько раз прошёлся по кабинету и сел обратно, складывая руки на груди и глядя в стену. – Договаривайте, пожалуйста, – сердито сказал он. – Это невежливо – обрывать мысль на полуслове. Зачем вам понадобилось дело физика? Вы хотите оказать любезность нашим союзным «друзьям»? Что вы собираетесь им доказать? Что мы спасли мир от ядерной катастрофы, посадив в застенки действительно талантливого учёного, помешав ему разработать для фюрера оружие, которое бы гарантировало нам победу, и когда-нибудь эти материалы обеспечат нам алиби? – Вам, – Штирлиц сказал это уверено, резко. – Обеспечат вам алиби. Шелленберг молча вытянул руку, по-прежнему рассматривая стену, Штирлиц протянул ему пачку сигарет. Вальтер поморщился, увидев марку, но промолчал, закуривая. «И кто из нас повредился рассудком, - подумал он, – он или я?». – А у вас, похоже, влиятельные друзья, Штирлиц. Кто это? Борман? – Влиятельность Бормана сиюминутная. Влиятельность же моих друзей – дело будущего. Он спокойно и пристально смотрел в глаза собеседнику, словно пытаясь убедить: «Я говорю с тобой искренне, я не лгу». – Мне кажется, что рабочее напряжение дурно сказывается на вас. Вы фактически перекладываете на меня ответственность за государственную измену. И что прикажете мне делать? Почему бы вам самому не пустить себе пулю в лоб? – спросил Шелленберг, напряжённо и внимательно глядя на своего заместителя. – Гарантирую отменные похороны. В знак нашей дружбы даже обещаю учесть ваши личные пожелания относительно торжественной их части. – Боюсь, – ответил Штирлиц, – что рано или поздно вы решите, что я был нужен вам живым. – Сейчас вы мне как раз значительно более выгодны мертвым. – Чтобы было на кого свалить вину за провал с «оружием возмездия», когда всё выяснится? Шелленберг вздохнул: – Конечно же... Ну хорошо, выкладывайте до конца, каким вам видится будущее Рейха. Вам не стоит бояться, вы уже и так наговорили себе на высшую меру наказания. – Я понимаю, что зажат в угол, оберфюрер. Я допускаю, что в каждом моем слове вы сейчас ищете неправду. Но убивать меня – неразумно, это может в дальнейшем обернуться против вас. – Вы сошли с ума? – деловито осведомился Шелленберг. – Извольте объяснить, что вы имели в виду, пугая меня. – Нет, я не буду этого делать. Пока не буду. Не требуйте подробностей, если не хотите, чтобы я лгал вам. Просто прошу вас поверить, что это я делаю в _ваших_, – Штирлиц сделал ударение на последнем слове, – интересах. Вы, как никто другой должны понимать, что в итоге выживут те, кто имеет на плечах голову, а не магнитную ленту с пропагандистскими речами. Так что сейчас вы заинтересованы во мне совсем не меньше, чем я в вас. Либо вы поверите мне, и мы уже сейчас будем думать о будущем, либо вы мне не поверите, и тогда поступайте так, как вам предписано. Но сейчас более ничем я не могу доказать вам свою искренность. Шелленберг замер, в глазах своего заместителя он увидел что-то больное, тяжелое; спросил он тем не менее легко и добродушно: – То есть, вы сейчас так витиевато пытаетесь доказать, что спасаете меня? Откуда в вас такой альтруизм? Зачем вам это? Чем вам так дорога моя жизнь? Штирлиц молчал, собирая бумаги в папку. В этой позе, напряжённо опущенной голове, упрямо сжатых губах и желваках под скулами можно было увидеть его таким, каким он был два года назад, когда они обсуждали полёт Гесса. Шелленберг помотал головой, отгоняя ощущение дежавю, и поняв, что ответа он не дождётся, задал следующий вопрос: – Вы понимаете, что я могу обвинить вас в измене интересам фюрера и нации, и я могу, даже обязан, составить рапорт об этом вопиющем случае предательства высшего офицера СД. И как бы мне это ни было больно, но я должен передать вас Мюллеру, и как бы мне это ни было больно, но вас расстреляют, – по его, конечно, приказу. – Составляйте ваш рапорт, но потом проанализируйте на досуге, уже сейчас в нашем ведомстве все только и мечтают, чтобы подставить друг друга и выслужиться перед высоким начальством, и не за горами то время, когда все крысы побегут с корабля, при этом норовя утопить сам корабль ещё быстрее. – Вы говорите страшные вещи, Штирлиц. – Но верные, признайте это, оберфюрер, в моём кабинете нет прослушивающей аппаратуры, а если и есть, то вы же сами её и ставили. Не вы ли первым предприняли попытку контактов с Западом ещё в тридцать девятом, начав игру с английскими разведчиками Бестом и Стефенсоном? Если не можете вслух, то признайтесь хотя бы самому себе. – А вы опасный человек, Штирлиц, вы всё очень точно понимаете. Именно поэтому мне приятно работать с вами. – Это взаимно. Шелленберг поднялся, походил по кабинету, хрустко забросив руки за спину, потом остановился возле окна, чуть отодвинув тяжёлую штору, вздохнул и сказал тяжело: – Мне нравится, как вы держитесь, Штирлиц. И, вообще, вы мне всё больше нравитесь, хоть и полны загадок, как оказалось. Вы хотите, чтобы я доверился вам вслепую? Говоря откровенно, мне не составит труда довериться вам. Насколько я могу судить по годам нашего знакомства, вы человек слова. – Слова? Нет, я работаю только на вас, – усмехнулся Штирлиц. – Не придирайтесь к формулировке! Они некоторое время молчали: Вальтер обдумывал свои дальнейшие действия, уже принимая во внимание новую информацию, а Штирлиц ему не мешал, только смотрел нечитаемым взглядом. В какой-то момент от этого стало неловко, и Шелленберг поспешил с решением: – Ну вот что, вам повезло. Я не могу решить вашу судьбу немедленно – мне скоро нужно будет улетать по заданию рейхсфюрера. Я вернусь через несколько дней, максимум – через неделю, и тогда мы всё решим окончательно. До этого времени я обещаю сохранить этот разговор между нами, но вы уж постарайтесь к моему возвращению представить мне такое объяснение ваших действий, которому я мог бы поверить. Штирлиц никак не отреагировал на такую щедрость со стороны начальства. А вот Вальтер отчего-то почувствовал странную лёгкость, практически радость, будто его подозрения оказались беспочвенными, хотя это было далеко не так. Эта странная эйфория побуждала сказать что-то обнадёживающее, успокаивающее, хотя разум упорно указывал на то, что надежды на благоприятный исход были пустыми. – А вы счастливчик, Макс, – он непреднамеренно сорвался на неофициальное обращение, – я прощаю вам то, чего не простил бы никому другому, и сам не знаю, почему. Но помните, если я удостоверюсь в вашей неискренности, вы знаете, как я поступлю. Штирлиц медленно встал из-за стола и сделал шаг навстречу. – Оберфюрер…– начал было он, но Шелленберг, у которого информация и так уже перестала укладываться в голове, перебил его: – Всё это обсудим потом, Штирлиц. Обдумайте будущий разговор, он будет вашим последним шансом. Вот вам моя рука, пожмите ее и пообещайте, что до моего возвращения вы не затеете ещё какого-нибудь коварства. Штирлиц сжал его руку, принимая новые условия игры, как ранее сам Вальтер принял его, и это рукопожатие затянулось дольше, чем было предписано любым из протоколов. Шелленберг поспешно попрощался и вышел, потому что на долю секунды вдруг почувствовал, что сейчас готов согласиться на любую авантюру, предложенную его заместителем, даже не уточняя частностей. Уже в своём кабинете, открыв настежь окно, несмотря на колкую декабрьскую морозность воздуха, он попытался проанализировать состоявшийся разговор: «Как ему удаётся убеждать меня в своей правоте, практически никогда не говоря ничего конкретного? Как он постоянно заполучает меня в союзники, не утруждаясь даже аргументировать свою позицию? И почему он всё чаще заставляет меня чувствовать себя неловко в его присутствии? Что за новый способ психологического воздействия он освоил?». Вальтер резко откинул голову, до хруста в шее, и закрыл глаза. Вальтер резко откинул голову, до хруста в шее, и закрыл глаза, секунду подумав, прежде чем ответить на вопрос: «Значит, ваш физик был прав, что доказали американские учёные, и только своевременное заключение его под стражу спасло мир от ядерной войны?» – Да, со временем мы поняли, что дело обстояло именно так. – Выходит, ваш заместитель оказался не таким уж и специалистом, если вовремя не успел распознать правоту Рунге? – придирчиво поинтересовался Клаус. Шелленберг чуть склонил голову набок, прищурившись: – Либо же наоборот, он был специалистом высокого уровня и успел это распознать раньше тех, кто жаждал именно такой войны, господин Харпрехт, не находите? Клаус стушевался и, смущённо кивнув, принялся менять плёнку на диктофоне. Просмотрев план беседы, Гита уточнила: – Вольно или невольно вы сумели не допустить того, чтобы в руках Гитлера оказалась атомная бомба. Была ли эта операция спланирована заранее? – Это вообще не было операцией, – Шелленберг поднялся и прошёлся по террасе. – Не моей – во всяком случае. Видимо, вы правы, а я нет: никому из нас, в управлении аппарата, не хватило знаний и опыта в этой отрасли науки, мы не смогли распознать перспективность идей Рунге и поторопились с его арестом. В итоге – оказали миру услугу. Можно сказать, что нами тогда двигало провидение, если хотите. – Вы фаталист? – полюбопытствовала Петерсен. – Нет, я не верю ни в мистику, ни в судьбу. Он обвёл журналистов пристальным тяжёлым взглядом и жёстким тоном, каким, наверное, в своё время разговаривал с подчинёнными, сказал: – Сейчас, рассмотрев факты с позиции настоящего времени, я пришёл к выводу, что эта история совсем не занимательная. Не станем включать её в повествование. Мне жаль, что вы потратили своё время, выслушивая мои бесцельные воспоминания. Гита попыталась было ему возразить, но Шелленберг не дал ей такой возможности: – Прошу меня простить, но сейчас я должен идти. Врачи, режим, знает ли, – и он снова мягко улыбнулся. – До встречи, друзья мои. Они попрощались и всю дорогу до их отеля Гиту занимали нелёгкие мысли. Насколько был прав её коллега, сказав в первый день их приезда: «Нам, вынося ему приговор, нельзя забывать о тысячах жизней, спасённых им». Каков процент верности в таких умозаключениях Клауса? Почему он пришёл к ним в самом начале и почему она сама начала принимать их только сейчас? Да и начала ли? Их обычный рабочий вечер в отеле сегодня прошёл в каком-то тягостном молчании. Клаус работал с плёнкой, она листала дневники, составляя план следующей беседы, но понимала, что не может сконцентрироваться на прочитанном и на том, что следовало бы записать. Всё чаще и чаще её мысли переносились на их удивительного рассказчика. Он работал с самыми большими тайнами последних десятилетий, при этом сам являл собой тайну не меньшую. Гита чувствовала, что он многое представляет в другом свете, многое недоговаривает. Если бы ей было позволено исполнить одно её желание, она бы загадала поговорить с ним начистоту, и пусть бы не под запись, не для печати – для себя. Она прекрасно понимала, что чудес не бывает. Тем не менее, вечером, уже от себя, она набрала номер Шелленберга, который он любезно оставил им недавно. Гита не знала, слушая гудки, зачем она звонит и что ему скажет, но ей и не пришлось – на её звонок никто не ответил.
