Май окончательно и бесповоротно утвердился в своих правах: сладкий с кислинкой запах недавно распустившихся пионов заполнял, казалось, каждый уголок города, плющ, завивающий старые здания, сейчас был особенно изумрудным, пока ещё не по-летнему ласковое солнце располагало к длительным прогулкам и приятным мыслям. «С маем у меня связаны хорошие воспоминания», – сказал однажды Вальтер. Может, всё потому, что сам май – уже что-то хорошее.
Именно в этой приятной атмосфере тепла и надежд на лучшее невероятная история из журналистской практики, длинной в год, подошла к своему завершению.
Гита Петерсен сидела за столом своего домашнего кабинета, задумчиво глядя на белый лист бумаги. Позавчера Шерц торжественно объявил, что книга готова к печати полностью, дело встало лишь за её предисловием. Она опрометчиво пообещала автору мемуаров написать его, но не могла и подумать, что выполнить обещанное будет так непросто. Она отрешённо покрутила ножку бокала с белым вином и закурила. Её взгляд всё чаще задерживался не на листе бумаги, где до конца этого дня – «Петерсен, хватит тянуть! Даю тебе сутки – не больше!» – должен был появиться пролог к мемуарам Вальтера Шелленберга, а на яркую открытку с видами Рио-Гранде, которую она получила накануне. Гита взяла открытку в руки и снова прочла навсегда заученные слова на её обороте: «С пожеланием творческих успехов. Ваши друзья». Ни обратного адреса, ни подписи – всего шесть слов, но их оказалось достаточно для поиска вдохновения.
Петерсен мягким движением потушила сигарету в пепельнице, закашлявшись – её лёгкие всё ещё противились новой привычке, – и аккуратно поставила открытку перед собой, прислонив её к чернильнице. Она подпёрла ладонью щёку и задумалась. Что написать? Закралась мысль сделать одолжение издательству громкой сенсацией, дав читателям пищу для размышлений и подозрений, написав что-нибудь в духе:
«Не прекращаются слухи о том, что Вальтер Шелленберг, шеф бывшей германской тайной службы, все ещё жив. Утверждают, что он только скрывается, работая неузнанным, ведь искусство маскировки – его профессия, где-нибудь в восточных странах…»
Гита усмехнулась своим мыслям, покачала головой, сделала глоток вина и снова посмотрела на открытку.
– Интересно, как вы находите нынешний май? Он должен оправдывать надежды, не так ли? – спросила она у кого-то невидимого, но, хотелось надеяться, слушавшего её.
Глубоко вздохнув и, потянувшись, расслабляя напряжённые плечи, она взяла ручку, чтобы написать:
«Мемуары Вальтера Шелленберга являются книгой, которая поможет читателю восполнить многочисленные пробелы, существующие в области познаний о национал-социалистском режиме.
Одной из ведущих фигур в этой сомнительной драматургии – хотя в соответствии с природой возглавлявшегося им ведомства сам он оставался малоизвестным – был Вальтер Шелленберг, последний шеф германской разведывательной службы при Гитлере.
Моё личное знакомство с бывшим руководителем немецкой разведки состоялось в размеренной обстановке на итальянском курорте. Но я встретилась с ним не для того, чтобы пополнять свои личные впечатления, моя задача заключалась в большем: изучить, обобщить и переработать в рукописи мрачный, мефистофелевский мир, вызванный из прошлого заклинаниями Шелленберга.
Незадолго до своей смерти он решил приподнять занавес, скрывавший сцену, на которой он играл свою тайную роль. Может ли то, что досталось нам в наследство и стало теперь книгой, претендовать на звание серьёзного исторического произведения? Я полагаю, что в качестве, так сказать, «непосредственного свидетеля» могу с чистой совестью рассеять кроющееся в подобном вопросе сомнение. Судить же о том, насколько правдиво и достоверно то, что оставил нам наш рассказчик, следует предоставить критически настроенным читателям и историкам».
Казалось, что от внезапно нахлынувшего вдохновения, она даже перестала дышать на какое-то время. Гита откинулась на спинку стула, перевела дыхание, перечитала написанное и, повинуясь какому-то странному творческому азарту, каллиграфическим почерком вывела сверху листа слово
"Лабиринт".
– Надеюсь, когда-нибудь вы прочтёте это, друзья мои, – сказала она тихо в пустоту кабинета.
Подумав ещё секунду, она отсалютовала бокалом видам аргентинского городка на берегу Южного океана на открытке и поставила в правом нижнем углу листа свою подпись:
Гита Петерсен
Берн. Швейцария
1952
