Lichtgestalt

Берн, Швейцария Зима в Швейцарии не самый приятный сезон. Нет, в ней есть определённая прелесть: она мягкая, снежно-сказочная, без трескучих морозов и пронизывающих ветров, но в это время года хорошо здесь только туристам, которые массово едут в Альпы за горнолыжными развлечениями и элегантным загаром. Если же профессиональные обязанности накрепко приковывают тебя к Берну, то поводов для радости, откровенно сказать, маловато.       Работа в эти месяцы удивляла своим разнообразием, но большая её часть не находила отклика в сердце Гиты Петерсен. Раньше с ней такого не случалось, обычно она с энтузиазмом бралась за новые репортажи и задания, но до этого ей и не приходилось откладывать незавершённым прошлый проект.       Черновой экземпляр мемуаров Вальтера Шелленберга был уже давно свёрстан и передан заказчику, но правок и рецензий от него не приходило. От него вообще не было никаких новостей. Это сильно тяготило Гиту. Она пробовала уговорить Альфреда Шерца связаться с ним, напомнить о том, что все ждут только его решения, но издатель оставался непреклонным – «Автору виднее, когда и как публиковать!». За её беспокойством о работе скрывалось ещё кое-что – беспокойство о судьбе самого Вальтера, но в этом она бы никогда не призналась. Оставалось ждать. Её профессиональной и личностной выдержки хватило ненадолго – примерно до марта. В одну из морозных ночей, когда снег мягко и уютно, даже как-то по-рождественски, укрывает улицы, дома и фонари, повинуясь отчаянному порыву, она написала Вальтеру письмо. Ей казалось, что она внезапно растеряла все свои эпистолярные навыки, она переписывала это письмо три раза, сжигая в камине особо неудачные страницы, за удачные же она благодарила многолетний редакторский опыт и несколько бокалов Пино Нуар. Уже под утро, перечитывая своё послание, она вдруг устыдилась своего порыва. Не слишком ли много личного завуалировано под расспросами о будущей книге? И если да, то удастся ли ей скрыть свои переживания от шефа политической разведки, пусть и бывшего? Она решила на время отложить отправку этого письма, чтобы обдумать всё ещё раз.       С каждым днём небо становилось всё более лазурным, снег поспешно таял под первыми лучами теплеющего солнца, и в душе зарождалась неосознанная надежда на что-то хорошее и правильное. В один из таких прекрасных мартовских дней Гита приписала к письму ещё несколько строк, запечатала его в конверт и твёрдо решила, что на днях отправит его адресату. А первого апреля почти все газеты написали о смерти Вальтера Шелленберга.

❧~♔~ ⚔ ~♚~☙

Вызов к заместителю Шерца, сам Альфред отдыхал где-то с семьёй, Петерсен восприняла спокойно. В последнее время молчаливое спокойствие вообще стало её обычным состоянием. Она целыми днями просиживала в своём кабинете, выполняя работы вдвое больше обычного, стараясь как можно реже покидать своё рабочее место и поменьше контактировать с коллегами. Её внезапная покладистость и молчаливость вполне устраивали начальство, поэтому никому и в голову не пришло поинтересоваться причинами таких перемен в её настроении. Заместитель Шерца тем более не стал вести задушевных бесед, он и взглянул на неё только мельком, когда она вошла.       – Поздравляю, Петерсен, ваш долгоиграющий проект, кажется, вышел на завершающую стадию.       – Что по нему? – безучастно поинтересовалась Гита, открывая блокнот и готовясь записывать.       – Нам наконец отдадут последние правки автора. Со мной связался человек из Лондона. Мистер Бре..Бурт..Буртгор…гарт…, – начальник понял, что прочитать мудрёную фамилию у него вряд ли выйдет и махнул рукой. – В общем, Петерсен, сами выясните у этого мистера, как его зовут.       – Я не поеду в Лондон! – вскинулась она, впервые за долгое время проявляя хоть какие-то эмоции.       – А вам и не надо, он будет ждать вас на следующей неделе в Палланце. Кажется, вы бывали там не раз? – он вздохнул, растирая пальцами виски. – Если мы не издадим мемуары Шелленберга до конца лета, то смысла в них уже и не будет. Угораздило этого фашиста умереть в самый неподходящий момент.       – Национал-социалиста, – еле слышно поправила его Гита.       – Что, простите? – заместитель Шерца поднял голову и в первый раз за эту встречу внимательно посмотрел на неё.       – Он был национал-социалистом, – пояснила Гита.       – А какая разница? Впрочем, мне не важно, – отрезал он. – Перед смертью он всё же успел внести какие-то поправки в ваш материал и даже передать его своему правопреемнику. Вы отправитесь в Италию, встретитесь с этим человеком, заберёте экземпляр с последними пометками автора, и мы сможем приступить к работе.       – Почему должна поехать именно я? – отчего-то стало невыносимо тяжело от перспективы возвращения в Палланцу. – Он может прислать все правки по почте.       – Во-первых, госпожа Петерсен, эти материалы слишком ценны, чтобы рисковать ими при отправке, а во-вторых, представитель Шелленберга затребовал именно вас. Уж не знаю, что ещё из последней воли покойного он собрался вам передать, но на месте разберётесь. Вы ответственная за редакцию этих мемуаров, так что поезжайте, госпожа Петерсен, поезжайте. Палланца, регион Пьемонт, Северная Италия Возращение в Палланцу было далеко не радостным. Гита старалась не смотреть на пейзаж за окнами такси, не вспоминать прошлое лето, но запах кипарисов и распускающейся магнолии всё равно проникал, даже сквозь закрытые окна, пробуждая совершенно ненужные воспоминания. Встреча с представителем Шелленберга была назначена в одном из многочисленных отелей на Лаго-Маджоре. Гита нервно заламывала пальцы всё время, пока лифт поднимался на нужный этаж, и долго не могла заставить себя постучать в дверь номера. Она всё ещё боролась с собой, когда эта самая дверь внезапно распахнулась.       – Госпожа Петерсен, добрый день. Рад вашему визиту. От яркого дежа вю их первого визита сюда и встречи с Гюнтером фон Дитмаром, секретарём Вальтера, сбилось дыхание и похолодели руки. Но человек, открывший ей дверь, был абсолютной противоположностью молодому и энергичному Гюнтеру. Он тоже выглядел ухожено и элегантно, но был намного старше и выше ростом, в его аккуратно уложенных волосах повсюду пробивалась седина, взгляд его больших выразительных глаз был внимательным и цепким настолько, что стало неуютно, будто на досмотре. Его уверенная манера держаться, ровная линия плеч, осанка и поставленный голос – таким обычно командуют подчинёнными – выдавали в нём человека с военным прошлым.       – Прошу вас, – сказал он по-английски, но с явным немецким акцентом.       – Простите, а вы…– Гита наконец решилась сказать хоть что-то.       – Проходите, сейчас вам всё объяснят, – встречавший явно не был настроен на беседы, он проводил её в гостиную и закрыл за ней дверь.       Гита тяжело вздохнула, положила снятую шляпку на столик у двери и медленно подошла к окну. Открывшийся вид на горы и озеро вновь неприятно кольнул в сердце. Её руки слегка подрагивали от нервного напряжения, но страха не было. Немного необычная ситуация, вот и всё. Закрыв глаза и сделав ещё несколько глубоких вдохов, Гита попыталась расслабиться. Она даже не будет ничего уточнять у этого мистера из Лондона, просто заберёт экземпляр с пометками и уедет. Уж про Вальтера она точно не станет его спрашивать.       – Госпожа Петерсен, дорогая, – внезапно раздалось за её спиной. Голос был такой знакомый, эту мягкую чуть насмешливую интонацию она не смогла бы забыть никогда. Гита зажмурилась ещё крепче, ей стало не по себе. Вот до чего доводит рефлексия и знакомые виды. За спиной позвали чуть тише:       – Гита? Она осторожно открыла глаза и повернулась. И только спинка кресла, удачно располагавшаяся под рукой, не дала ей упасть.       – Вы?! Вальтер довольно улыбался, широко разведя в стороны руки, будто приглашая в свои объятия. Гита инстинктивно сделала шаг назад, всё ещё не решаясь отпустить спасительную спинку.       – Это невозможно. Невозможно! – её голос дрогнул, едва не сорвавшись на крик.       – Ну почему же, дорогая? – Шелленберг с какой-то почти кошачьей мягкостью подошёл ближе, осторожно взял её руку в свою и поцеловал, чуть сжимая пальцы. – Видите? Я вполне материален. Вы не рады видеть меня?       – Но вы же…ваша смерть…об этом писали все газеты.       – Первоапрельская шутка. Вы оценили её изящество? Вальтер немного изменился: сменил причёску, похудел, его лицо, казалось, побледнело и осунулось ещё больше, под глазами залегли тёмно-серые круги, но абсолютно точно был жив. Он продолжал улыбаться, довольный произведённым эффектом, но его лицо вдруг расплылось перед глазами из-за злых слёз.       – Вы…– вновь повторила местоимение Гита, отдёргивая руку и сжимая кулачки. – Вы обманывали меня всё это время?       – Простите, что ввёл вас в заблуждение, – Шелленберг покаянно склонил голову. – Вас я обманул не намеренно, но я спешу лично извиниться перед вами за мою дерзкую выходку. Злость, казалось, клокотала где-то в горле, мешая дышать, заставляя захлёбываться воздухом и словами.       – Вы всё это время лгали? А ваша болезнь – тоже ложь?       – Что вы, моя дорогая, – Вальтер вновь взял её за руку, – и в мыслях не было лгать! Вспомните хоть один раз, когда я говорил вам о своей болезни.       – Но вы…– Гита на мгновение задумалась, – Вы же лечились в санатории.       – Военные годы, тюремное заключение ещё никого не делали здоровее, я нуждался в восстановлении здоровья, не спорю. Давайте присядем? Вальтер за руку отвёл её к дивану и посадил рядом с собой.       – Возле вас всегда были врачи!       – Это санаторий, консультация врачей необходима, чтобы выбрать правильный курс восстановления.       – Когда мы обедали, вы всегда принимали какие-то лекарства, – не унималась Гита, чувствуя, что готова позорно разрыдаться, но уже не от злости, а от внезапного необъяснимого облегчения.       – Я и не говорю, что моё здоровье отменное, у меня некоторые проблемы с печенью, но умирать от этого я точно не собираюсь. Вальтер нежно погладил её по плечу и встал с дивана, чтобы подойти к столику у окна и наполнить два бокала вином.       – Видите ли, милая госпожа Петерсен, все ваши умозаключения базировались на дезинформации и вашей доверчивости. Вы воспользовались данными из ненадёжных источников, скорее, слухами, и не перепроверили эти сведения, ни разу не спросили у меня лично.       – А если бы спросила, вы ответили бы мне честно?       – Вероятность того или иного события зависит от множества факторов. Так что узнать, что я ответил бы вам на ваш вопрос, вы могли только задав его, – Шелленберг обезоруживающе улыбнулся и протянул ей бокал Кьянти.       – Я первый раз вижу, чтобы вы пили что-то кроме воды или сока, – поражённо выдохнула Гита.       – Старался вести здоровый образ жизни. За встречу? – Вальтер поднял бокал.       – За встречу, – отозвалась Гита, едва касаясь его бокала своим.       – Теперь, когда вы немного успокоились, разрешите ещё раз попросить прощения за то, что расстроил вас и за то, что наша встреча не состоялась раньше. Тогда, осенью, возникли непредвиденные обстоятельства.       – Всё это время вы были здесь? – профессиональное любопытство журналиста взяло верх над женскими эмоциями.       – Нет, у меня оставались ещё кое-какие дела и в других странах, пришлось совершить несколько продолжительных поездок, но в конечном итоге я вернулся на привычное для нас с вами место.       – Почему?       – Информация о моей смерти, конечно, могла прийти из любой страны мира. Гиту передёрнуло от его слов. Шелленберг сделал ещё глоток вина и поставил бокал на стол, продолжив:       – Но я ещё осенью пообещал вам встречу здесь, поэтому конечной станцией моего жизненного пути была избрана Италия. Кажется, улыбка сегодня вообще не сходила с его лица, самолюбию бывшего начальника политической разведки службы безопасности Рейха явно льстило то, что его последняя интрига была такой виртуозной. Гите снова захотелось расплакаться.       – Зачем вы всё это затеяли? – спросила она, допив остатки вина одним большим глотком. – Вы скрываетесь от кого-то? Считается, что холодная вода прекрасно успокаивает женские истерики, вино справляется с этой задачей ещё лучше.       – Только от самого себя, госпожа Петерсен. От себя и своей репутации, – Вальтер прошёлся до камина и обратно. – Видите ли, я уже дважды был в тюрьме, я рассказал всё, что знал, и отдал всё, что имел, но меня не оставляют в покое. Я больше не могу этого выносить, дорогая. Третьего заключения я точно не переживу. Как вы могли заметить, я не могу похвастаться отменным здоровьем. Да и нервы, по правде говоря, после войны и двух заключений, стали ни к чёрту. Я понял, что только моя смерть может заставить их смириться и оставить меня в покое. А после – новое имя, новые документы, новая жизнь. Тем более, нашлись люди, которые смогли помочь мне в этом.       – Вы не боитесь раскрывать правду мне?       – Абсолютно! – Вальтер продолжал улыбаться. – Вы всё равно это не опубликуете.       – Правда? Почему вы так считаете?       – Побоитесь, что вас обвинят в излишней склонности к фантазии и ваша серьёзная книга сразу перестанет быть такой уж серьёзной. Он долил ей вина, опустился в кресло и снова поднял бокал. Гита, однако, не спешила поддерживать его молчаливый тост.       – И что ещё вы приврали или недоговорили? – недоверчиво прищурилась она.       – Скажем так, некоторая вольная трактовка тех или иных событий в моих рассказах присутствовала, так же, как и намеренное искажение некоторых фактов, но ни вы, моя дорогая, ни наши читатели никогда не узнаете каких именно. Гита вспыхнула и уже открыла было рот для праведного возмущения, но высказаться ей помешали.       – Простите, что прерываю. Я отвлеку вас буквально на секунду. Мне нужно сделать срочный звонок, а для этого необходимо уточнить один аспект. В комнату вошёл мужчина, встречавший её у двери. Он присел на подлокотник кресла Шелленберга и раскрыл перед ним записную книжку.       – Вальтер, есть два варианта: либо этот, - он указал на что-то в блокноте, – либо же через Антверпен.       – Я бы предпочёл первый, конечно…       Они обсуждали только им понятные подробности. Вальтер взял с журнального столика карандаш и что-то дописал в блокноте, придерживая незнакомца за запястье, а затем, откинув голову на спинку кресла, посмотрел на него вопросительно снизу-вверх с задорной лучистой улыбкой. Тот с сомнением покачал головой, но улыбнулся в ответ. И всё бы ничего, правда – ничего, если бы при этом в его пристальном взгляде на Вальтера Гита не увидела того, чего совсем не ожидала и чего ей видеть не следовало. Нежность. Легкую, скользнувшую мимолетной тенью. Невероятную и недопустимую.       – Вальтер, ты же понимаешь, что это авантюризм? Вместо ответа Шелленберг поспешно поднялся на ноги и потянул его за руку к двери.       – Пока так, Макс, всё остальное обсудим потом. Звони, скоро ехать. Гита едва не подпрыгнула на диване от неожиданности. Макс? Она изо всех сил старалась сохранить невозмутимый вид, краем глаза наблюдая за мужчинами у двери.       Макс – теперь его личность стала ей известна – ещё раз пролистал блокнот и сказал что-то тихо по-французски. В ожидании ответа он смотрел на Шелленберга взглядом, который невозможно чётко описать, и от которого стороннему наблюдателю становилось неловко, столько было в нём насмешливого укора, уверенности и заботы. Он поймал его руку, перехватывая пальцы, и вопросительно наклонил голову, всем своим видом показывая, что ожидает какого-то решения. Вальтер рассмеялся, на долю секунды касаясь лбом его плеча, и бросил что-то короткое. На русском?! Дождавшись от своего собеседника согласного кивка, Вальтер заулыбался ещё шире и торопливо выпроводил его в прихожую, поспешно закрывая за ним дверь.       – Простите нас, сейчас всё приходится решать на ходу. Так на чём мы остановились?       – Ваша книга, – напомнила Гита причину своего визита.       – Ах да, конечно! – Шелленберг всплеснул руками. – Я почти забыл. Вот, держите, – он передал ей печатный экземпляр, из которого то тут, то там торчали какие-то листы и закладки.       – Я внимательнейшим образом всё прочёл и сделал окончательные правки, учтите их и можете отдавать в тираж.       – Что мне сказать в Берне? От кого я получила экземпляр с вашими правками?       – Скажите, что вы встречались с представителем моей жены.       – А ваша жена?...       – Ей нет до этого дела, поверьте. Этот вопрос не должен вас волновать.       – Хорошо, я сделаю так, как вы скажете.       – Вы обещаете? Гита вопросительно посмотрела на него.       – Я всё ещё хочу просить вас, – Шелленберг снова сел рядом с ней и сжал её руку, – написать предисловие. Мне, как автору, будет очень приятно. И я бы хотел, чтобы вы придумали название для книги. Она больше не могла бороться со слезами. Всхлипнув и вцепившись в его руку, Гита закивала головой:       – Да, хорошо, я напишу…как вы хотите…мне…я… Вальтер крепко обнял её и погладил по голове.       – Спасибо вам, дорогая, ваш труд неоценим. Я очень обязан вам. Уверен, книга под вашей редакцией получится очень хорошей. Повинуясь его тихому голосу и успокаивающим покачиваниям, Гита постепенно успокаивалась и приходила в себя.       – Господин Шелленберг…       – Вы снова забываете наши договорённости? – он отстранился от неё и посмотрел укоризненно.       – Вальтер, – исправилась она, поднимаясь, – не хочу задерживать вас, я понимаю, что у вас на счету каждый час. Спасибо за то, что нашли время для нас, и за ваше сотрудничество. Наша редакция сделает всё, чтобы ваша книга увидела мир как можно скорее. Шелленберг встал следом.       – Я благодарю вас, госпожа Петерсен, если эта книга и увидит мир, то только благодаря вам.       – Вы подпишите мне экземпляр при следующей встрече? – с надеждой спросила она. Шелленберг лишь счастливо засмеялся и вновь поцеловал ей руку. Она уже потянулась за своей шляпкой, когда открылась дверь и на пороге вновь возник этот загадочный человек.       – Позволите проводить вас, госпожа, Петерсен?       – Благодарю вас. До свидания, Вальтер, – она повернулся к Шелленбергу.       – Всего доброго, дорогая. Был очень рад снова вас увидеть. И снова захотелось сказать что-то важное, совершенно необходимое, но, как и прежде, Гита не смогла это сформулировать. Да и времени подобрать слова, по правде говоря, ей не дали. Макс чуть посторонился, придерживая дверь и слегка наклонил голову, своим галантным жестом намекая лишь на одно – аудиенция окончена. Гита посмотрела на Вальтера, запоминая его немного озорную улыбку, тёплый взгляд, расслабленную позу, запечатлевала в памяти всего его на фоне этого потрясающего горного пейзажа за окном, окружённого тёрпко-сладкой смесью запахов кипарисов и магнолий, коротко кивнула на прощанье и вышла. Дальше всё будет хорошо, обязательно будет, ведь скоро май, а в мае всегда происходит что-то хорошее. Так он говорил. Немного удивило, что новый знакомый решил проводить её не до двери, а до самого лифта. Когда они вышли из номера, он мягко взял её за локоть.       – Фрау Петерсен, – видимо, это обращение было ему привычней, – я надеюсь, не стоит напоминать вам, что эта встреча…       – Вы же Макс, да? Его заместитель? – резко перебила его Гита. – Или у вас уже новое имя?       – Уже новое, – снисходительно улыбнулся он, как отец улыбается несмышлёному ребёнку. – Но сейчас это не имеет значения. Важна лишь безопасность и конфиденциальность.       – Вы не доверяете мне? – она рассержено нахмурила брови, останавливаясь посреди коридора.       – Я не хотел бы этого говорить, но, видимо, не доверяю.       – Так вот, мой господин, запомните хорошенько, что я не сделаю ничего, что могло бы повредить Вальтеру.       – Откуда такая преданность? – подозрительно прищурился Макс.       – Потому что мы – друзья! – она изобличающее упёрла указательный палец ему в грудь. – Если он решил, что я имею право знать, значит, он доверяет мне. Так что можете даже не напоминать мне о важности моего молчания.       – Да, как-то так он и охарактеризовал ваши с ним отношения. Видите ли, вы вообще не должны были узнать всего этого, - он отвёл в сторону напряжённый взгляд. – Но, понимаете, это же Вальтер. Несмотря на то, что его опыт разведывательной деятельности превышает мой, он порой ведёт себя нелогично. Он доверяет вам, вы правы, а мне остаётся лишь довериться ему. Вот снова. Снова эта нескрываемая нежность во взгляде, брошенном на закрытую дверь номера, и в голосе. Злость как-то внезапно улетучилась, и Гита заглянула в лицо Макса, сминая в пальцах поля шляпки.       – Мы с ним больше не увидимся, так ведь?       – Скорее всего. По крайней мере – в ближайшем будущем. Простите, но сохранение инкогнито – приоритетный вопрос для его безопасности, а его безопасность – приоритетный вопрос для меня.       – Вы можете… – слова давались с трудом, – можете поручиться, что с ним всё будет в порядке?       – Я не могу обещать вам невозможного, фрау Петерсен, но я гарантирую, что сделаю абсолютно всё, что в моих силах, чтобы военные годы стали последним неприятным воспоминанием для него. Всего объяснить я вам не могу, – Макс вызвал лифт, – всё очень запутано, сплошной лабиринт.       – Я понимаю, - голос её дрогнул.       – Тогда, всего доброго. Желаю вам лёгкой и приятной поездки домой. Гита лишь кивнула ему, заходя в лифт, не прощаясь и не оборачиваясь.       Может быть, ничего не закончится, если не ставить точку?