Принцип двойной подстраховки

— Что там с Маком? — поинтересовался я вслух, отрываясь от просмотра очередной мелодрамы. Необходимости общаться с системой при помощи голоса нет. Комплекс улавливает сигналы, генерируемые мозгом. Но попробуй молчать, когда столько времени сидишь один! И попробуй не думать о Маке! А думал я о нем постоянно. Чем бы ни занимался. Вот и сейчас на мониторе мелькал сериал, но я не смог бы сказать ни как он называется, ни кто там главные герои, ни о чем он. Прошли уже почти сутки с момента нашей последней встречи, а воспоминания о ней жили – в мыслях, на коже, в каждом вдохе, в каждом движении. На первый взгляд ничего особенного не произошло. Мак учил меня танцевать, а я неуклюже делал па, совершая множество ошибок и не попадая в такт музыке, он то сердился на меня, то смеялся, то терпеливо объяснял, как правильно делать шаги. Мы снова и снова отрабатывали одни и те же комбинации, и его руки касались меня, а мои руки касались его… Наступил следующий день, а я все еще чувствовал движения его тела, слышал его голос, ощущал его прикосновения… Поэтому я спросил о Маке и спросил именно вслух. Панели рубки исчезли, их место заняла чернота космоса с россыпями звезд. Одна из них помигивала зеленым. Система нарастила увеличение, и я увидел очерченный бортовыми огнями контур шлюпки Мака. На мгновение на ней вспыхнул и погас прожектор. Сноп света выхватил из темноты фрагмент ловчей сети – пятнышко ровной серой поверхности. Максим, как и положено, облетал участки повреждений. Его шлюпка находилась приблизительно в одиннадцати тысячах километров от меня. Если не приблизительно, то в 11 130,018 километрах. Она – точная копия шлюпки, на которой нахожусь я. У нас двойная подстраховка во всем, даже в количестве космических кораблей. — Мак, ты там? — задаю вопрос, зная, что система поймет, что теперь я напрямую обращаюсь к единственному другому живому обитателю нашего мирка, а заодно и этой части галактики. Сердце замирает на мгновение, я весь подбираюсь. Сейчас я его увижу и смогу с ним заговорить… Нет, разговор для нас – это никакое не событие. Мы постоянно разговариваем. А как еще можно жить двум изолированным в космосе людям? Мы только что говорили, минут десять назад. Но тогда я тоже волновался, и сейчас волнуюсь. — Пробоина в ловчей сети, — откликается Максим. Вместо мигающей зелеными огоньками шлюпки появляется его улыбающаяся рожа. Господи, какой он красивый! — Смотрю, как сеть самовосстанавливается. Никак не пойму, зачем для этого необходимо мое присутствие? Расчетное время до состояния «как новенькая» — четыре минуты. Если плотность частиц не упадет. Вот так и живем. Через космическое пространство летит ловчая сеть. Ну как сеть… Нечто невообразимое. Толщина – три молекулы. Диаметр – астрономическая единица. Сеть не видно. Еще бы, ведь поблизости нет ни одной звезды, которая могла бы ее осветить. Сеть настолько огромна, что окажись я на ней, посчитал бы, что нахожусь на планете. На странной, гладкой, ровной до оскомины планете. Планете с необычно податливой и в то же время чрезвычайно упругой поверхностью. А ведь сеть своими размерами на самом деле сопоставима не с планетами. Она больше любой планеты. Да что там! Она больше звезды. От одного края сети до другого уместилось бы сто Солнц! Точнее, сто семь Солнц. Вообразить такое невозможно. Я вот живу рядом с сетью, чиню ее, слежу за ней, а представить ее всю, целиком, не могу… В мире, где нет света, единственное, что я вижу, – это чернота. Заслоняющая звезды чернота позади – это сама сеть. Бесконечная чернота с точками звезд впереди – это Млечный Путь. Между одной чернотой и другой носимся мы, две исчезающе маленьких шлюпки – одна дежурная, сегодня это корабль Максима, другая запасная, это мой корабль. Почему шлюпки две? А как же! Принцип двойной подстраховки. Позади три световых месяца от Земли. В принципе, те же три световых месяца от поселений пояса Койпера. На таком расстоянии разница невелика. Впереди – полтора световых года до сферы Хилла на внешней границе облака Оорта, четыре световых года до Проксимы Центавра. Весь оставшийся путь до Проксимы мы могли бы пролететь за двенадцать лет. Это по земному времени. Из-за релятивистских эффектов на это понадобится четыре года по внутреннему исчислению корабля. Могли бы пролететь, но не пролетим. Потому что мы промахиваемся мимо Проксимы. Впереди у нас не двенадцать лет путешествия, а вечность. Во всяком случае, миллионы лет до того, как мы, то есть весь этот замечательный комплекс с нашими с Маком рассыпающимися скелетами внутри, случайно наткнется на какую-нибудь звезду и его утянет гравитацией в миллионноградусную плазму. Это, впрочем, устаревшие новости. Мы стараемся об этом не думать. Стараемся мы не думать и о том, что половина нашего экипажа, Дима и Сергей, мертвы. Нас осталось двое – я и Мак. Именно Максим придает смысл моей жизни. Это, наверное, звучит слишком громко, даже несерьезно, но… В нашей ситуации, когда нет никакой надежды, когда все бесцельно и бесполезно, единственное не дает тоске накрыть меня с головой – Мак… Странно, но я постоянно сижу за пультом управления. То есть каждый раз, когда я задумываюсь о том, что делаю и где нахожусь, это оказывается как раз пульт управления. Смысла в моем сидении нет никакого. Есть основной компьютер, который для краткости конструкторы назвали «Осно». От слова «основной». Он объединяет обе шлюпки, ловчую сеть и монтирующие модули. Осно способен справиться со всем чем угодно. Если он с чем-нибудь не справится, ему поможет резервный компьютер «Резер», который в обычных условиях выполняет функцию пассивного наблюдателя. Если же они оба вдруг оплошают, то, значит, все – конец. Я и Мак не поможем. Человек с его ограниченными возможностями и эмоциями все сделает слишком поздно. И неправильно… Создатели проекта, безусловно, это понимали. Но… Посадили в полностью автоматический комплекс четырех человек… Чтобы экипаж легче справлялся с одиночеством четырехлетнего перелета (или тринадцатилетнего, если вести отсчет по времени Земли), чтобы легче переносил постоянное давящее ощущение, что случись что, помочь некому, отобрали не абы кого, а свежих, брызжущих наивностью и энтузиазмом выпускников Лунной школы. Как нам ни объясняли, что нас ждет в этом полете, мы, похоже, так и не поняли… Если бы не Максим, не знаю, как бы я все это перенес… — Арт, ты там живой? — раздался бодрый голос Мака. — Сколько времени до стыковки? Он веселится. Он шутит. Ни мне, ни ему не нужно смотреть на часы, чтобы знать, сколько осталось времени до стыковки наших шлюпок. Из-за принципа двойной страховки система бы предпочла, чтобы два наших корабля никогда друг к другу не приближались. Но из-за того же принципа на каждом из них должен быть живой пилот, а пилоты – они зверушки странненькие, им общение нужно. Поэтому шлюпкам разрешается стыковаться на один час в сутки. Час и не более. Даже если из-за какой-нибудь срочной работы мы не будем видеться неделями, нам все равно будет положен только час… До ближайшей стыковки еще сорок минут. Потому что в прошлый раз за Максимом закрылся люк переходного шлюза целых двадцать два часа двадцать минут назад… Я вызываю старое трехмерное видео Мака в натуральную величину. Он сидит за столом, кажется, за одним со мной, прямо напротив. Сидит, пьет кофе, улыбается. Как бы мне хотелось прижаться к нему! Обнять! Замереть! И так сидеть вместе с ним, не считая минут! Мне без Мака плохо… — Еще долго! — отвечаю я на его вопрос и убираю снимок. — Ага, — кивает Максим. Потом лицо его становится серьезнее. — Есть свежие мысли про Облако? Я вздыхаю. Конечно, любой нормальный человек думал бы сейчас только об Облаке, но я… Нет, я думаю о Маке. В динамиках слышится смешок. Наверное, на моем лице что-то отразилось. — Да ладно тебе, Арт! — подтрунивает Максим. — Если проблема неразрешима, это не означает, что стоит ее игнорировать! Да не игнорирую я ее! Просто думать могу только о другом! О тебе, Мак!