Принцип двойной подстраховки

Я люблю Максима. Я это знаю и знаю достаточно давно. Любой драный психолог скажет, что два человека, запертые в консервной банке, вынужденные всю оставшуюся жизнь провести вместе, причем в полной изоляции, не могут не испытывать друг к другу чувств. А будет это ненависть или любовь, тут уж как повезет. Мне вот с Маком повезло, это любовь. Я сам бы так сказал, если бы довелось обсуждать кого-то другого. Но я… Я-то ведь знаю, что влюбился в Максима задолго до всего, задолго до всех событий, наверное, еще в Лунной школе. Это не была внезапно вспыхнувшая любовь. Она возникала медленно, исподволь, долго оставаясь для меня неосознанной и непризнанной. В какой-то момент я стал ловить себя на том, что думаю о Маке, бросаю на него ненужные взгляды, что специально ищу его компании и использую любой повод, чтобы поговорить с ним или хотя бы постоять рядом. Все эти взгляды украдкой часто наталкивались на такие же встречные взгляды. Не знаю, казалось ли мне это или я себя почти уверил, что казалось, но было так приятно думать, что то, что я испытываю к нему, он, возможно, испытывает ко мне… Каждый день я замечал в Маке что-то новое – и какая красивая у него улыбка, и какой заразительный у него смех, и то, как он ловок и быстр, и сколь бездонны его чистые глаза… Вот на этом этапе я испугался. Восхищаться глазами другого парня – явное отклонение… Ну, отклонение от того, что любой реальный пацан считает нормальным и правильным. Начался период, когда я избегал Мака. Специально отворачивался, говорил с ним коротко и только на официальные темы, брал ремонтные дежурства вне очереди. Я страдал. Я мучился. Я ругал себя. Я вспоминал жизнь до полета, всех девушек, с которыми у меня было или могло бы быть. Я погряз в бесконечных порнороликах с самыми красивыми актрисами. Я пытался себя «вылечить». И при этом с каждым днем все больше осознавал, что восхищаюсь Маком! Человек он добрый, легкий и умный, с ним интересно и весело, он надежен и снисходителен. И попутно – он строен, ноги у него длинные и ровные, задница… Черт возьми, задница у него красивая! Она совершенной формы! Сексапильная! На этапе задницы я сдался. Невозможно уговаривать себя, что ничего особенного не происходит, когда постоянно засматриваешься на задницу другого парня. Что ж, я пидор. Надо себе в этом признаться. И я втюрился в другого парня. Все вот настолько просто. И как только я себе признался, жить без Мака стало невыносимо. Даже онанизм не помогал! Да, я стал дрочить на Максима. Он и до того момента иногда возникал в моих сексуальных фантазиях, но теперь стал единственным. Я стал приставучим и надоедливым. Неизменно оказывался там, где был Мак, выискивал повод часами разговаривать с ним по телекому, постоянно напрашивался ему в помощь. Я ловил его взгляды. И при этом уговаривал себя, что что-то такое заметил в его взглядах, что-то такое увидел, что-то такое застал, и от этого накручивал себя еще больше. Что делать со своей любовью, я не знал. Признаться? Но нас ведь двое, и мы заперты в космосе без всякой надежды когда-либо вновь увидеть другого человека. Что случится с нами, если я признаюсь, но окажется, что Мак ничего подобного ко мне не испытывает? Мы же обречены быть в компании друг друга следующие восемьдесят, а то и сто лет! Сможем ли мы после моего признания нормально общаться? Сможет ли Максим смотреть в мою сторону? Смогу ли я работать, если каждый раз буду наталкиваться на выражение отвращения на его лице? Я страдал. Я мучился. Теперь уже потому, что знал, что не смогу, не посмею признаться. Наши ежедневные встречи стали для меня настоящим кошмаром. И одновременно единственной отдушиной в тоскливой, беспроглядной жизни. Я этих встреч боялся. И их же с нетерпением ждал. А потом вспоминал, снова и снова, каждую подробность. И вот вчера… Максим всегда любил танцы. В детстве даже всерьез занимался бальными танцами. Теперь вознамерился научить и меня. И никаких возражений не принимал. Как всегда. И эта его настойчивость тоже мне в нем нравится. Я отговаривался, что не умею, он успокаивал – все сначала не умеют. Я настаивал, что неуклюжий, он возражал, что ловкий. Я признался, что не чувствую ритма, – он утверждал, для этого есть он, партнер, который чувствует. Я уверял, что буду выглядеть смешно, – он обещал, что будет красиво. И самый убийственный аргумент, на который и возразить-то нечего, – а почему бы и нет? Хоть какое-то разнообразие! Как-то сразу стало понятно, что мне в нашей с Максимом паре предстоит танцевать за девушку. Я перепугался. Он что-то такое заподозрил? Заметил? Как-то узнал, о чем я мечтаю? Меня накрыла волна душной паники. Я буквально забился в угол каюты, и Маку пришлось приложить немало усилий, чтобы меня оттуда выковырять. Он что-то говорил, уговаривал меня, но я лишь спустя добрую минуту или даже две сумел наконец расслышать, что буду за партнершу, потому что ниже и тоньше Максима. Если мы поменяемся ролями и я буду за партнера, то мы не сможем выполнять определенные движения. Я, все еще сомневаясь, сдался. Мак запустил музыку и начал учить меня танго. Я был не против – танец выглядел красиво. Если на него смотреть со стороны. После первых же па выяснилось, что освоение базовой техники предполагает тесный контакт тел. Я вновь впал в панику. От такой близости я точно потеряю голову! Но все оказалось еще хуже. Когда Мак с силой прижал меня к себе, я c ужасом почувствовал, как мой эрегированный член уткнулся в его живот. Да не просто в живот, а в самый низ живота, туда, где основание члена, – я ведь был ниже Максима. Это ощущение было столь явственным, что я обмер. Максим не мог не заметить. Я ожидал, что он отпрянет, спросит, чего это я возбудился, а потом все поймет и с отвращением покинет корабль. Этого не произошло. Максим все так же прижимал меня к себе и заставлял меня прижиматься к нему. Мы разучивали первые восемь основных шагов, а я пытался спрятать свой член. Пригибался, отворачивался, менял угол, говорил, что устал и на сегодня хватит. Мак упрямо возвращал меня в правильную позицию и заставлял проделывать все так, как положено. Мой член с силой тыкался в его живот, терся о него, вжимался. Как Мак мог этого не чувствовать? Максим перешел к следующей фигуре. Там нужно было отставить вытянутую ногу и как бы очертить ею полукруг на полу. Едва я попытался сделать это, как понял, что таким движением я будто раскрываюсь, выставляю эту свою торчащую палку еще больше вперед, еще откровеннее. Я взбунтовался по-настоящему. Даже уселся в кресло пульта управления, вопя, что на сегодня точно все. Но Максима так просто не остановишь. Мне все-таки пришлось все это проделать. Мой член, оказавшись точно перпендикулярно животу Мака, с силой уперся в него. Воткнулся, как штык. Я замер в ужасе. Но парень как ни в чем не бывало довел движение до конца. И тут я почувствовал… Да, я почувствовал… Его член. У Мака стояло. Да еще как! Его член уперся в меня так же, как мой в него: перпендикулярно, так, что пространства для сомнений не оставалось. Это точно член, это точно эрекция до твердокаменного состояния. Моя голова враз опустела. Сердце дало сбой. Я замер, не в силах пошевелиться. У Мака стоит! На меня! Я не мог поверить, что это происходит на самом деле! Максим возбудился от танца со мной! Я несмело посмотрел в глаза Маку. Тот вел себя невозмутимо. – Чего остановился? – пробормотал он, вытаскивая меня в правильную позицию. – Давай, давай, еще пару раз повторим, и получится! А чего это я так реагирую? Мало ли отчего у молодого парня может возникнуть эрекция! Иногда встает, и ты сам не знаешь почему. Просто встало, и все. Моя голова была как в тумане. Совершенно растерявшись, ничего не соображая, перепуганный, я отрабатывал это чертово движение, и единственное, что в тот момент ощущал, что мог ощущать, – это наши члены, вновь и вновь упирающиеся в наши животы… Так мы и отрабатывали это движение – втыкая друг в друга члены и старательно делая вид, что ничего особенного не происходит. Я задыхался от ощущений. А потом, будто всего происходящего было мало, Максим, перехватывая меня при переходе от одного па к другому, промахнулся, и его рука оказалась у меня не под лопаткой, а съехала ниже. Пальцы, по крайней мере мизинец и безымянный, легли в то место, где искривляется линия тела и начинается ягодица. Я вздрогнул и несмело взглянул Маку в лицо. Так сильно промахнуться... Все перед глазами расплывалось, но мне кажется, я разглядел, что Максим оставался спокоен, как всегда. Через секунду рука исчезла, но при повторе движения вновь оказалась там же. Только еще ниже, всей ладонью на верхушке ягодицы. Я обомлел. Это тоже случайность? Мак провел па до конца и выпрямился, выпустив меня из рук. Мы стояли, тяжело дыша и глядя друг на друга. — Ты молодец, — похвалил Максим. Голос у него был хриплым. Кажется, обычная невозмутимость давала сбой. — Быстро научился! А говорил, не получится! Еще как получилось! Наш час заканчивался. Через несколько минут «Осно» поднимет вой, что нам пора отстыковывать шлюпки и заняться наконец-то работой. Мы выпили содовой, поговорили о чем-то незначительном, и Мак ушел в шлюзовую. Душ он решил принять на своем борту. Я остался стоять на месте, глядя ему вслед. Стоял я там, и когда корабль Максима отчалил. Место, где лежала рука Мака, жгло, будто огнем.