Принцип справедливости

11

      Зал суда. Скамьи словно специально расположены с двух противоположных сторон, чтобы посетители могли сидеть каждый со своей и наблюдать, подобно зрителям за бойней гладиаторов, кричать в сторону противников излюбленное «хлеба и зрелищ». Зачем иначе их приглашают в суд? Мне всегда казалось, что процесс этот личный и должен проходить исключительно в кругу определённых людей, а не в толпе незнакомцев, которые пришли порадоваться, что по ту сторону находятся не они.       Дневной свет бьёт сквозь стёкла высоких окон слишком ярко. Жмурюсь и пытаюсь смотреть в противоположную сторону, а именно там находится та самая оппозиция, которая пришла на слушание. В Ортэме дождь почти не прекращается. Но именно в этот знаменательный день солнце вышло из-за туч, чтобы дать иллюзорную надежду на спасение.       Словно надо мной издевается даже солнце.       Рядом капитан Фостер. Грозно пыхтит. Кажется, у него проблемы с сердцем, потому что так тяжело он дышит практически всегда, хоть изо всех сил старается никому не демонстрировать слабость. Половину его внушительной бритой головы занимает почти сошедшая гематома и несколько порезов, гордо не скрытых пластырями. Бэрдипот хорошенько саданула его вазой. Удивительно. Фостер больше меня раза в три, а хрупкая Бэрдипот умудрилась уложить его одним ударом. Либо капитан уже не в форме, либо у Бэрдипот нечеловеческая сила. Как у любого уважающего себя психопата.       Фостер недобро поглядывает в сторону оппозиции, где собираются те жалкие остатки мафиозных боссов, которых Бэрдипот благосклонно оставила в живых, когда чудеснейшим образом оказалась во главе. Ничего чудесного на деле в этом не было. Лишь чётко спланированная стратегия, выверенная до мельчайших деталей. Тонкая манипуляция, которая изящно била окружающих по потаённым болезненным точкам, а после — литры пролившейся крови. И лучший адвокат города вдруг становится главой мафии.       За долгие месяцы Бэрдипот начала доверять мне, и в какой-то момент рассказала, что именно собирается провернуть. Я не поддержал, как сделал бы на моём месте хороший парень. Потому что она собиралась перерезать половину мафии и при этом даже руки не запачкать. Свои во всяком случае. Но и не вмешался, как добросовестный детектив. Не отговорил со словами «милая, тебе это не нужно», не пошёл в участок, чтобы сообщить, где планируется знатная перестрелка. А ведь должен, обязан был сделать это по долгу службы. Но занял место молчаливого наблюдателя, чувствуя, как вокруг шеи смыкается невидимый ошейник, который на меня нацепила Бэрдипот.       Те остатки мафии, которым Бэрдипот позволила жить, потому что они поддержали её на месте новой главы, рассаживаются на скамьях с недовольными лицами. Их будущее тоже висит на невидимой нити, которую сегодня могут легко оборвать. В сторону полиции они, конечно, не смотрят. Что мы значим для них? Полиция для мафии никто. Лишь жужжащая периодически помеха.       За боссами рассаживается всякая шваль, которая работает на мафию, имея к Бэрдипот странную любовь. Они раздражают больше всего. Хотя бы одним своим внешним видом. Это ведь молодёжь. Невинные люди, которые ломают жизнь, ввязываясь в криминал. Ведь их первыми убивают. Для Бэрдипот они — пешки, разменные карты. А потому она всегда лестно балует их, привлекая к себе, чтобы иметь больше возможностей воспользоваться ими.       Дьявол во плоти, торгующий чужими жизнями.       Отворачиваюсь. Не могу смотреть на мафиозную тусовку, которая из благородной превратилась в картинную банду из старого фильма. Хотя даже благородная мафия не вызывала у меня ничего, кроме отвращения. Как бы ни менялся её внешний вид, смысл прежний.       Бросаю быстрый взгляд на Грэя. Кто бы сомневался, что он придёт сюда. Хотя, Грэй в последнее время сам не свой. Неудивительно. Кристина бросила его. Кто бы на его месте не был после этого потерян? Странно, их не совсем здоровые отношения казались мне милыми. Такими, какими их обычно представляют маленькие девочки в розовых мечтах. Цветы, шоколадки, милования на глазах всего отдела.       Хотя мне глубоко наплевать, что происходит в голове этого сбрендившего чудика. Куда больше волнуют собственные проблемы. Все люди двадцать четыре часа в сутки думают только о себе. Грех полагать, что кто-то думает о других дольше положенного. Но здесь я, несомненно, вру. Один человек в моих мыслях всё же занимал особенное место.       Судья, наконец, выползает из укромного уголка, в котором отсиживался до последнего момента. Тянуть больше непростительно, и он зевает и признаёт заседание открытым. Гундёж в толпе стихает, и судья громким отработанным тоном приказывает привести обвиняемого.       В тот же самый момент под громкие крики мерзкой швали на задних рядах двое охранников выводят в зал Бэрдипот.       Дышать становится труднее, незаметно поправляю галстук, который слишком сильно стягивает шею. Дёргаюсь непроизвольно. Фостер кидает на меня подозрительный взгляд. Конечно, с того самого дня он подозревает, что я в сговоре с Бэрдипот и должен стоять рядом, а не сидеть здесь.       Он, прав, но доказывать это не собираюсь.       Жаль, себя обмануть невозможно.       Рубашка неприятно липнет к телу от холодного пота, когда бросаю взгляд на Бэрдипот. Она не смотрит ни на кого. Ни на судью, ни на охрану, стоящую по обе стороны от неё, ни на боссов мафии, которые явно прикидывают, как максимально выгодно поживиться на её проигрыше, ни на ту шваль, что продолжает верещать, несмотря на угрозы судьи.       И тем более не смотрит на меня.       Её напряжённый взгляд устремлён в пол. Бэрдипот застыла внутри собственного сознания, не желая возвращаться в реальный мир. Волосы, без капли лака, растрёпаны, и невольно вспоминаю, насколько мягкие они на ощупь. Она уже в сером комбинезоне. И одно смущает, то, за что я по-прежнему чувствую виноватым только себя. Правую ногу обхватывает металлический бандаж, она вывернута под неестественным углом. Бэрдипот опирается о костыли, пытаясь удержать равновесие, но выходит плохо, так как руки скованы наручниками, и охрана периодически поддерживает, чтобы она не грохнулась на месте. Ощущение, будто она до сих пор под обезболивающими, а может, так и есть. Возможно, они слишком сильные…       Сглатываю, оглядывая её. Кажется, прошло не так много времени. Этот год пролетел слишком быстро и незаметно. Но вот она, защищавшая преступников в этом же зале, показывающая невероятные чудеса интеллекта, надменная и самодовольная, теперь стоит здесь в качестве обвиняемого, лишённая лицензии адвоката, на глазах своих же людей. Переломана. С больным разумом, сводящим с ума взглядом.       Через несколько часов последнее, что будет сломано у Бэрдипот, её судьба…       А моя жизнь изломалась в тот миг, когда я проснулся после нашей первой ночи в одной кровати. И первое, что почувствовал — мягкое обнажённое тело, прижимающееся ко мне вплотную. Притянул Бэрдипот ближе, и только потом на меня навалился весь ужас произошедшего. Коп, который переспал с преступником. С той самой, кого так отчаянно пытался поймать, сбросить с пьедестала. С той, кого так страстно и долго желал. До умопомрачительной боли, до неуместных галлюцинаций, выворачивания наизнанку собственного разума. Я чувствовал, насколько нежная её кожа на ощупь, несмотря на то, что местами на ней остались следы от моих пальцев. Позволил себе прижаться к её шее и вдохнуть запах.       Бэрдипот прикрывает глаза и едва не падает, не удерживаясь на сломанной ноге. Охрана успевает придержать её под руки. Невольно подаюсь вперёд в безвольной попытке помочь. Бесполезно. С самого начала мы обречены утянуть друг друга в бездонную пропасть наших сфер, и рано или поздно одного из нас ждало поражение.       Моя неутолимая жажда её тела однозначно непростительная ошибка. Я обязан был её совершить, ведь передо мной вновь и вновь всплывал взгляд, которым она посмотрела на меня, проснувшись и повернувшись ко мне после злополучной ночи.       Ещё никогда я не видел в чьём-либо взгляде такой любви. Настолько искренней и непозволительно неправильной. Такой, какой являлась вся Бэрдипот. Это длилось лишь мгновение, которое застыло для меня, словно вечность, заставляя осознать, насколько проще было бы и дальше лежать одному в пустой постели и тешиться иллюзорными мечтами, чем окончательно и бесповоротно влюбляться.       Всего секунда, когда Бэрдипот глянула на меня, затем прикрыв глаза и зевнув. Но я готов был отдать ей всё, что у меня есть. Всего себя целиком.       В моей памяти выжжены огнём все мельчайшие детали — и сползшее с плеча одеяло, и открывшаяся бледная грудь, выше которой виднелся бледный шрам от ножа. Едва скользнувшая по губам улыбка, и то, как осторожно Озви выскользнула из постели и побежала в сторону ванной.       Слыша шум воды, прикрывая лицо ладонями, я был благодарен, что хотя бы в тот момент она молчала.       В тот день Озви собралась слишком быстро. Как выяснилось, ещё вечером она полностью вычистила костюм от крови. Похоже, у неё богатый опыт в этом деле. К утру он висел в моей ванной чистый и подозрительно пахнущий смесью моего шампуня и хозяйственного мыла.       Озви попросила у меня утюг, и, потягивая гадкий кофе, я молча наблюдал, как она в одной моей футболке выглаживает стрелки на штанах. Со стороны это выглядело так, словно мы — обычная пара, которая с утра собирается на работу, и на жалкое мгновение я попытался представить, что так и есть.       Насколько простым может быть счастье.       В реальности всё прозаичней. Я должен быть в участке, где мне сообщат об очередном убийстве, а я буду гадать, Бэрдипот это была или кто-то другой. Она ведь в Ортэме не одна. Здесь постоянно кого-то убивают. А Озви, наверно, пойдёт в клуб или в трущобы, где находится её квартирка, чтобы сменить одежду и навести привычный театральный марафет.       — Тебе больше идёт без торчащих во все стороны прядок, — заметил я прежде, чем до меня дошло, что подразумевали мои слова.       Бэрдипот смотрела на меня лишь мгновение, а затем самодовольно хмыкнула.       — Учту на будущее, детектив. Однако ваше мнение не изменит мою многолетнюю привычку делать укладку.       — Никто тебя и не просит, — захотелось снова прижать её к кровати. В этом положении она проявляла куда меньше спеси. Словно по щелчку становилась другим человеком. — Это всего лишь наблюдение. Вывод.       В ответ она наградила меня странным взглядом. Готов поклясться, в нём играли сомнение вместе с детской растерянностью. Захотелось даже развить тему. Дожать. Узнать до конца, в чём дело. Потому что мне показалось… Озви впервые слышит подобное.       Очень долгое время я, как одержимый, копил о ней всю возможную информацию, собирая факты, словно головоломку, но мне так и не удалось получить целую картину. Она выходила размытой и нечёткой, поэтому я о Бэрдипот так ничего и не узнал. А мне хотелось знать о ней всё. Всё и ещё больше, глубже. То, о чём не знал никто. Но, похоже, это невозможно.       — Послушай, Озви, — решил я переменить тему, раз в этой потерпел поражение. Так перебирать можно до бесконечности. Пока она позволяет.       — М? — Она уже на меня не смотрела, стягивая штаны с гладильной доски.       — Твои глаза.       Бэрдипот замерла, оставшись в одной штанине.       — А с ними что не так?       — Когда я пришёл к тебе, ты была в очках, — припомнил я, и она встревоженно на меня посмотрела. — Ты плохо видишь?       — Можно и так… — Бэрдипот посмотрела вверх, словно придумывала правильный вариант ответа. — Сказать.       — В тот день, на пирсе, ты смотрела так, будто не видишь. Вчера на улице тоже. Ты смотрела сквозь. Не видела. Но у меня дома твой взгляд вновь стал ясным.       — Ты очень наблюдательный, Джим, — снисходительно улыбнулась Озви. Но внутри меня всё сжалось от волнения, когда я услышал это ласковое обращение вместо привычного официального «детектив».       И это всё.       Она застегнула штаны и не сказала больше ничего.       — Я тебя трахну прямо на этой гладильной доске, если ты сейчас же не ответишь на мой вопрос.       Её улыбка словно сказала мне: «попробуй».       Вероятно, моё лицо выразило истинный гнев, потому что Озви примирительно подняла руки.       — Опять угрозы… — вздохнула она, стянула с себя футболку, оставшись в одном лифчике, и взяла в руки рубашку. Я, затаив дыхание, наблюдал за тем, как медленно её пальцы застёгивают пуговицы. — Я ношу линзы. В тот день они выпали… Удар по лицу и все дела… Вчера в них попала кровь. В машине я пыталась их достать. У меня в пиджаке всегда лежит парочка запасных.       Кажется, мы впервые нормально разговаривали, и у меня всё сводило изнутри от того, что я узнал о ней что-то личное, пусть такое незначительное, но словно впускающее меня в её жизнь.       — Ва-абще-то правый глаз видит неплохо, — продолжила Бэрдипот, набрасывая на плечи пиджак. Скатала галстук в клубок и положила в карман. — Но левый почти не видит.       — Почему не сделаешь операцию? — спросил я, и она посмотрела на меня удивлённо.       Озви мельком поглядела в зеркало, пригладила волосы рукой. Вот и всё. Прошла пара минут, а она быстро собралась в чужой квартире после бурной ночи. Костюм поправлен лишь наполовину, нет ни причёски, ни косметики, но Бэрдипот всё равно прекрасна.       — В Ортэме нет достаточно хороших глазных хирургов. Я не согласна, чтобы мне в глаз лез дилетант с купленным дипломом и оперирующий в грязном подвале.       — Ты преувеличиваешь, — хотя справедливости ради, смысл в её словах действительно имелся. — Но как насчёт других уровней? Можно ведь найти способ пересечь границу и попробовать местных врачей.       — Можно, — согласилась Озви. — Но это слишком большие деньги. К слову, именно глазная хирургия как-то плоховато развита в Вавилоне. Читала я новостные сводки, ещё в подростковом возрасте, так одному ребёнку сотворили что-то совсем дикое с глазами. Якобы случайно… Врачебная ошибка… Не помню точно, что именно с ним сделали, зато те новости навсегда запомнила. Вывод: зрение не проблема, когда придумали очки. А когда в моей жизни появились линзы, всё стало чудесно. Никаких операций!       — Но это же такие неудобства… — мне всё ещё были непонятны её размышления, но в ответ она лишь привычно пожала плечами.       То утро навсегда осталось в моей памяти как самый светлый и счастливый момент жизни. Проснуться с любимой девушкой утром после ночи, проведённой в одной постели. Ненавязчивый разговор ни о чём и поход на работу.       Примерно так должна выглядеть жизнь где-то за пределами Ортэма. Потому что только здесь подобное утро скрывает в себе тень опасного преступника, только что убившего кого-то. В доме полицейского, который увёл его с места преступления. Это то, чего по определению быть не должно, то, что считается неправильным.       После того, как Бэрдипот вышла за порог моей квартиры, я не видел её целый месяц. Она не показывалась в участке, хотя до этого часто в него заглядывала, оправдывая одного мерзавца за другим. Я надеялся, что теперь всё встанет на свои места. Я трахнул её, успокоил свою разбушевавшуюся за долгие месяцы похоть, спустил ангела с небес на землю. Так хотел забыть о ней, не сходить с ума ночами.       Надеялся, что излечился от болезни под названием «Бэрдипот».       Но ошибался. Я слишком сильно заразился ею. Она проникла в самые недра тела, прямо под кожу, глубоко в сердце, откуда уже невозможно удалить её, не прибегая к хирургическому методу.       Она — единственное, о чём я мог думать, и вновь сходил с ума. Но больше не от того, что хотел завладеть, а потому что теперь желал большего.       Бэрдипот — как наркота. Первая доза бесплатно… посмотри в глаза, а потом вспоминай их ночами, мечтай увидеть вновь и вновь, но за это придётся платить собственным разумом.       Знал бы я, что, прибыв сюда, встречу её, ушёл бы из полицейской академии, в которой учился, в тот же миг и никогда не вернулся.       Мне становилось хуже с каждым днём. Не помогали больше ни снотворные, ни успокоительные. Сигареты и те перестали приносить удовольствие.       Спустя месяц я встретил её на улице. Вновь выходил из участка последним. В час ночи, потому что не мог находиться дома один и пахал, как проклятый, чтобы занять мысли работой, а не Бэрдипот. Получалось плохо.       Она стояла на другом конце улицы, опираясь о зонт, и разговаривала по телефону. Её речь была такой быстрой и сбивчивой, что стало не по себе. Меня, как всегда, передёрнуло от ломаных слов. Однако я всё равно подошёл к ней, схватил за локоть и развернул к себе.       Не знаю, о чём я думал, когда тащил её за собой в участок. Помню лишь, как после смотрел на Бэрдипот, распластанную передо мной, и всё пересыхало во рту от того, насколько взъерошенной она выглядела. Пиджак валялся у моих ног, на полу, пуговицы с жилета укатились под стол, где я потом не смог их отыскать.       Когда мы закончили, Озви пластично сползла со стола и подобрала пиджак. Оглядела себя, застегнула рубашку. Надела мятый пиджак поверх порванного жилета…       Тогда у меня было одно желание — стянуть с неё одежду, потому что заметил этот взгляд, которым Бэрдипот на меня посмотрела, когда я схватил её за руку. Словно откровенно соблазняла. Не знаю, целенаправленно она это делала или нет, но работало безотказно. Ведь я не выдержал, толкнув её к своему столу и оборвав бесконечный поток слов самым правильным способом.       Озви ведь тоже хотела этого. Даже обняла меня, пока я, как маньяк, яростно прижимал её к себе. Она по-прежнему оставалась снисходительно мягкой. Не перехватывала инициативу, а позволяла делать с собой что угодно. Меня это только заводило.       После этого она на меня не смотрела. Молча надела пальто и завязала шарф, пытаясь привести себя в приличный вид. Пригладила волосы и подхватила с пола зонт. Я лениво смотрел на неё и молчал. У меня не осталось сил. Не то, что бы я вжимал её в стол несколько часов, прошло всего-то минут двадцать. Может стоило быть мягче, а не разворачивать её к себе спиной, придавливая к столу?       Нет, это было божественно. Слушать громкие стоны, пока она ёрзала подо мной.       Я не успел и слова сказать, как она ретировалась из участка, оставив от себя лишь запах только что произошедшего.       Вздохнув, я скинул презерватив в мусорку и застегнул штаны. Придётся тщательно прибрать рабочее место, чтобы никто ничего не заподозрил.       Самый сладкий наркотик.       Тогда я чувствовал лишь блаженство и удовлетворение от того, что вновь получил свою дозу. И с ужасом осознавал, что уже завтра утром меня вновь начнёт ломать.       Озви что-то шепчет на ухо полицейскому слева от себя, и спустя сорок минут слушанья ей благосклонно выделяют стул. Она садится и с облегчением прикрывает глаза.       Вандалы. Кем бы она ни была, что бы ни совершила, заставлять человека стоять со свежим переломом — высшая мера жестокости и садизма. Насколько бы сильно Бэрдипот ни заслуживала этого, они не имели права.       Я сам был жесток к ней. Каждый раз, когда мне удавалось увидеть её где угодно, сколько бы ни было времени. Зависим, как наркоман. Мне было жизненно необходимо почувствовать вкус её отчего-то всегда холодных губ, ощутить мягкость кожи под пальцами, сорвать слишком театральную одежду. Согнуть пополам, прижать к стене. Услышать болезненный стон, заставить прошептать моё имя. Словно одержимый, я хотел выместить на ней всё, что она заставляла меня ощущать. Все искорёженные ею принципы, всю изнасилованную совесть. Насмешки над законом. Каждую манипуляцию надо мной.       Мне хотелось, чтобы она чувствовала всё это, осознавала, что именно сотворила со мной.       В глубине души я надеялся, она чувствует, что я влюблён. Делаю больно не потому, что хочу причинить боль, а лишь потому что меня ломало от того, насколько безжалостно эта любовь убивала изнутри. Я не мог любить её, не должен, я сходил с ума от неправильности происходящего. Но оно происходило день за днём, и я не мог сделать ничего, кроме того, что ломал её в ответ.       Я помню всё. Помню, как она извивалась на мне в собственном клубе, а я лишь надеялся, что никто из её людей не видел этого, иначе все бы знали, что Джеймс Осборн — шлюха, продавшаяся мафии за самое низшее удовольствие.       Много раз, слишком много, чтобы сосчитать каждый. Столько прикосновений, рваных движений навстречу друг другу. Ей нравилось, иначе бы она не позволяла мне делать всё это. Лично поощряла мою жестокость. Не была против и пальцев на шее, и синяков на бёдрах, следов укусов на нежной коже. Она никогда не говорила, что я делаю ей больно, но иногда я ловил укоризненный молчаливый взгляд, сразу после того, как стягивал с себя очередной презерватив.       Мне было стыдно. За собственные чувства к той, к кому у меня их быть не должно. Я ощущал себя зависимым от неё. Несмотря на то, что она позволяла мне брать её где и как угодно, несмотря на то, сколько раз её болтливый рот смыкался вокруг моего члена, пока я в сладкой истоме вырывал мягкие волосы. Именно я чувствовал себя игрушкой в её руках.       Потому что за всё это время работа полиции медленно проваливалась в глубины ада, а мафия процветала. Я чувствовал личную ответственность за это, ведь я единственный, кто пытался бороться. Но и меня укротили…       Однако в один момент я понял лишь то, что так продолжаться больше не может. В тот самый миг, когда, засыпая в моей кровати после очередного яростного секса, почувствовал, как заботливо Бэрдипот зарывается пальцами в мои волосы, мягко поглаживая, тесно прижимаясь ко мне.       В этой битве страдал не только я. Моя ли это фантазия, глупая надежда или крик отчаяния. Но в тот вечер я твёрдо осознал.       Озви Бэрдипот небезразлична ко мне…       Она по-прежнему не смотрит в мою сторону, когда Фостер склоняется ко мне и шепчет:       — Весь Ортэм вздохнёт свободно, когда сучку посадят.       Тяжело не подать ни малейшего признака, что между нами ничего нет. Уверен, он заметил, как в ярости расширились мои зрачки и сжались челюсти. Однако капитан может и смог взять Бэрдипот, но ему не добраться до меня. Ни за что.       — Я сам мечтаю об этом с первого же дня.       Хмыкает в ответ. А что ему остаётся? Весь участок в курсе моей ненависти. С того самого дня, как люди Сиано убили капитана Джейн. Она по-прежнему со мной. Только теперь на себя.       Взгляд Озви затуманен. Догадка о составе обезболивающего, что ей дали, только подтверждается. Кажется, Озви не в состоянии трезво ответить, когда ей задают вопросы.       Это неправильно, но Озви не может спорить, и всем это только на руку. Её хотели поймать слишком давно, и теперь никто не будет заикаться об этом. Не станет задумываться о справедливости, когда есть мизерный шанс, наконец, добиться желаемого.       Я беспробудно пил. Не мог признать, что Бэрдипот может быть влюблена в меня. Это казалось чем-то нереальным. Выдуманным мной же бредом, который я усиленно вбивал в голову, чтобы хоть как-то оправдать её действия. Ведь так всё становилось донельзя логичным. Так её слова и поступки становились до ужаса правильными. Я отчаянно хотел верить, что эта жестокая и безжалостная психопатка в состоянии любить меня, а не использовать. Не хотел быть обычной куклой в руках красивой девочки.       Но в один день пришёл к ней совершенно трезвый, чтобы соблюдать ясность ума.       Вновь в её квартире. Бэрдипот была обеспокоена чем-то, её растерянный взгляд бегал по мне. В очках она казалась совсем другой. Не той, в ком скрывается талантливый манипулятор и дьявольский адвокат, а обычной девушкой. Гадкое чувство дежавю, напомнившее мне злополучный день, когда я поддался слабости и помог ей, вместо того, чтобы посадить.       Бэрдипот не успела и рта раскрыть, как я вжал её в стену, припадая в жадном поцелуе, о котором мечтал всю неделю, а после почувствовал, как мягко она кладёт ладони на мою грудь. Почему я раньше не замечал насколько осторожный и трепетный этот жест?       — Озви, — выдохнул ей в самые губы, отстранившись на жалкие миллиметры. Не хотелось заглядывать в сводящие с ума глаза, поэтому я прикрыл свои, ощущая лишь участившееся дыхание на губах. — Ты — истинное зло. Зараза, с которой я так и не смог бороться. Ты освобождаешь преступников, это непозволительно. Ты разрушила всё, во что я когда-либо верил. Свергла мои идеалы. Всё это время ты лишь манипулировала мной, чтобы я вновь не предпринял попытку избавиться от тебя.       Она замерла в моих стальных объятиях.       — Джим… — выдохнула моё имя, и внутри что-то болезненно оборвалось.       — Я люблю тебя… — простонал я, утыкаясь лбом ей в плечо. Пришлось сильно наклониться, ведь она такая низкая. — С первой встречи, как только увидел в переулке. Ты мучаешь меня. Одним своим существованием. И я ничего не могу с собой сделать.       Я открыто признавал, что принадлежу ей и сделаю абсолютно всё, чего бы она ни пожелала. Мою душу окутывал страх, потому что я понимал — в её голове может родиться любая идея.       — Это взаимно, — тихо ответила Бэрдипот, и, наверное, впервые не сломала эти слова, не протянула их. Произнесла так быстро, словно боялась, что не сможет.       Ещё ни разу при всём желании я не целовал её так жадно, словно не мог насытиться вкусом. Впервые позволил себе долго и трепетно изучать каждый участок её тела, чувствуя дрожь под собой. Она заслуживала любви и нежности, а не ту боль, что я давал. Должна слышать все имеющиеся слова, которые столько времени вертелись на языке, и я, наконец, смог сказать их. Самая красивая девушка во всём мире, и только она вызывала в моём сердце трепет.       — Я весь твой…       В первый раз секс был таким долгим, мучительным и восхитительным. Чувства обострились, подначиваемые словами любви и привязанности. Ощущалось в этом что-то больное, но именно тогда всё происходящее, наконец, казалось мне исключительно правильным. Искренним.       Я долго не выпускал её из объятий, прижимая к себе, боясь, что всё разрушится, как прекрасный неуловимый сон. Реальность вернётся в нашу жизнь, как только один из нас опустит ногу на пол, откинет угол одеяла. Поэтому держал Бэрдипот, слыша быстрый стук её сердца, не желал открывать глаза и впускать реальность в нашу жизнь.       — Вы признаёте, что убили мэра пятого уровня города Вавилон Ортэма — Генри Айкмана? — финальный вопрос судьи звучит слишком громко в душном помещении, и единственное, чего я желаю, чтобы Бэрдипот до конца всё отрицала.       Помню, как кровь брызгала на её лицо, когда она забивала его битой, ведь стоял при этом рядом, за её спиной…       Я не видел, как Айкман убивал её мать. Узнал об этом слишком поздно. Могу лишь предположить, насколько Бэрдипот было больно. Но на моих глазах идеальный и добропорядочный мэр одним ударом бейсбольной биты переломил Бэрдипот правое колено. Я стоял всего в паре метров от неё на тех внеплановых переговорах. Но не успел среагировать. Лучше бы в тот момент рядом с Бэрдипот оказался Чейз или Донован. Может, они бы успели. Но люди мэра окружили Бэрдипот как раз тогда, когда мы с ней гуляли в парке посреди ночи. Разобраться с ними или с самим Айкманом я не мог, потому что тащил плачущую Бэрдипот в любое место, где ей могли бы помочь. Её крик в момент перелома преследует меня в кошмарных снах по сей день.       Кто бы знал, что найти нелегального врача нам поможет Харди. Кто бы мог подумать, что по одному моему растерянному взгляду он поймёт всё.       Сперва Айкман в качестве предупреждения сломал Бэрдипот ногу. Затем, после того, как Бэрдипот пришла в себя, а результата не появилось, он лично на её глазах убил её мать. И всё лишь из-за того, что Бэрдипот отказалась подчиняться ему, отдавать власть над тем кусочком мафии, которым удалось завладеть, в его руки.       Я знал, что ей нужна месть. Плюнув на всё, привёл к ней Айкмана, чтобы она могла утолить свою жажду. Потому что всё это время утоляла мою. Но в итоге, стоя рядом и слушая его крики в мучительной расправе, не выдержал и лично его застрелил.       Харди не выдал меня, как только узнал. Выдали отпечатки на рукоятке пистолета. Но полиция была на моей стороне. Кроме Фостера, который с самого начала подозревал, что я в отношениях с Бэрдипот. Он — лучший детектив в этом поганом месте.       Вот она, справедливость. Обдолбанная наркотой Бэрдипот стоит перед собственными людьми, а судья всего лишь спустя жалкий час оглашает свой вердикт:       — Ленстен.       Один раз, когда мы были в моей квартире, а я сжимал её в объятиях, пока Озви утыкалась лицом в моё плечо, почти засыпая, я задал ей давно мучивший вопрос.       — Тогда, в клубе, ты сказала, что наркотики тебе не помогают.       — Угу, — сонно согласилась Бэрдипот. В тот вечер мы не занимались ни жарким сексом, ни нежной любовью. Просто решили выспаться, как это делают нормальные пары.       — От чего они не помогали тебе, Озви?       Она отодвинулась и, приподнявшись на локте, посмотрела на меня. Долго думала и только потом выдохнула, вновь опускаясь головой на подушку.       — У меня эйдетическая память, — ответила она, глядя в потолок. — Ты был прав, когда говорил, что нормальный человек не в состоянии выучить весь закон целиком. Нормальный нет. Но когда ты в состоянии запоминать всё с точностью до запятой, это лишь дело времени. В детстве у меня был обсессивно-компульсивный невроз, и я лечилась из-за него в Ленстене. Учителям в школе не понравилось, что ребёнок знает больше, чем они, а потому, с их подачи, мой мозг отправили на долгое исследование.       Озви запнулась, ожидая, что я что-то скажу, но я не мог перебить в столь интимный момент.       — Остатки этого невроза перешли в то, что иногда я… неправильно произношу слова… потому что… потому что мне кажется, что я должна протянуть их с определённым временем. И это никак не изменить. Это всё в голове. Иногда это перерастает в потребность слишком много думать, и тогда приходится вновь повторять законы, выстраивать всевозможные стратегии, схемы… Много чего можно придумать, когда мозг запрещает спать, пока не придумаешь новую махинацию. Многие в школе завидовали, потому что учёба не вызывала у меня затруднений, порой достаточно было посмотреть на страницу учебника. Только никто не понимал, что это вовсе не дар, а проклятие. Трудно жить, когда мозг думает двадцать четыре на семь. Иногда. Полезно, когда надо работать, но это утомляет. Наркотики сбивали это. Замедляли мыслительные процессы, и тогда я чувствовала, что становлюсь обычной. Счастливое мгновение абсолютной нормальности в отсутствии потребности рассуждать. Но со временем организм понял, что к чему, и выработал своеобразный иммунитет. Они перестали помогать. И я перестала ими пользоваться. — Она вновь повернулась ко мне. — Я не виновата в этом, Джим. Я лишь та, кто я есть.       Именно поэтому в суде, перед всеми сидела обычная девушка, а не дьявольский адвокат, способный защитить себя от любого зла.       В тот злополучный день, я, не раздумывая, выстрелил в Айкмана, завершив его муки и истеричные крики Озви. Это меня хотели посадить, как человека, убившего мэра. Я не знал, почему Озви взяла вину на себя. Может, потому что ей нечего терять, а может, она настолько сильно хотела оградить от тюрьмы меня. Как услуга за то, что когда-то я спас от тюрьмы её. Оплата того самого старого долга. А я не осмелился возражать против её ложного признания…

12

      Ленстен выглядит омерзительно. Невероятно огромный особняк с четырьмя этажами словно вытянут сюда прямо с картинок чёрно-белых комиксов или экранов из фильмов ужасов. Под холмом, на вершине которого он расположен, бурно плещется Вердже, а над ней истошно верещат птицы. Атмосфера сама по себе сводящая с ума. Страшно представить, что происходит за воротами.       Становится не по себе, когда смотрю, как Бэрдипот, хромая, подбирается к решётке, окружающей Ленстен. Всё внутри горит адским огнём, когда вижу поникшие серые глаза. Как я и мечтал однажды — больше в них нет самодовольства. Теперь в них нет ничего. Лишь отражение окружающей холм пустой и безмолвной природы.       — Ты с самого начала этого добивался?.. — говорит Озви задумчиво, смотря на меня сквозь решётку. Обхватывает её пальцами, и я помню, что они всегда чересчур холодные для здорового человека. Хочется прижаться ладонью к её руке, сжимающей прутья, разделяющие нас. Но я не могу, поэтому лишь стискиваю кулаки, пытаясь подавить это желание.       Подозреваю, мой взгляд красноречивей любых слов. Её глаза затухают, как только она это понимает.       — Получил, что хотел? — спрашивает снова. Как проклятый голос совести, который невозможно выносить.       С той стороны на меня смотрят охранники Ленстена, а за спиной маячит Фостер. Он непрерывно следил за мной ровно с того дня, как Бэрдипот посадили. И когда я, наконец, смог выкроить возможность и приехать в Ленстен под предлогом допроса другого преступника, увязался следом за мной. И даже сейчас вслушивается в каждое сказанное слово.       — Полагаю, это был несложный выбор, — делает вывод для себя, словно уже проговорила со мной мысленный диалог. А может, так оно и было.       Нечего возразить.       — Ты ведь преступница, Бэрдипот, — отвечаю на автомате давно заученную фразу. — И ты там, где должна быть.       Озви Бэрдипот безжалостна и жестока. У неё нет принципов, и ею движет только жажда наживы и обладания большим, чем есть у неё на данный момент. С самого начала её не могла поймать полиция. Она смогла создать собственную мафиозную семью. И упала со своего пьедестала, потому что решила предоставить шанс на свободу мне.       Бэрдипот выйдет отсюда. Подобное место надолго не удержит.       Хотел бы я сказать, что в этом виновато правосудие, что это всё неправильная справедливость, ирония, изломы судьбы.       Но надо быть честным с самим собой и признать это.       Во всём виноват только я.