Демоны тоже растут.

Очередной осенний вечер в Деревне Скрытого Листа — с виду ничем не примечательный, привычно-тёплый, даже уютный. Воздух пахнет влажной листвой и дымком из печей; по улицам тянутся тонкие ниточки света от фонарей, а над крышами лениво кружит ветер, гоняя жёлтые клёны и красные кленовые «звёзды» по мостовой. Каждый занят своим делом. Детишки, набив карманы деревянными сюрикенами, играют в ниндзя. Один — «Хокаге», второй — «злодей», остальные делят роли по громкости голоса и скорости бега. Они падают на колени, изображая тяжёлые ранения, строят «печатями» смешные жесты и смеются так звонко, что взрослые невольно улыбаются, даже проходя мимо с усталыми глазами. Они ведь будущие шиноби — защитники селения и хранители Воли Огня. По крайней мере, им так хочется верить. Чунин и дзёнин спешат по делам: кто — на миссию, кто — в резиденцию отчитаться о выполнении задания, а кто — просто меняет караул. На крышах мелькают силуэты в жилетах, по переулкам проносятся короткие тени шуншина — и деревня будто не замечает этого, настолько всё стало частью повседневности. Гражданские гуляют по вечерним улицам: кто-то идёт под руку, кто-то несёт ребёнка на плечах, кто-то задерживается у витрин, выбирая сладости и бумажные гирлянды. Торговцы закрывают лавки раньше обычного — не от усталости, а в преддверии праздника. Сегодня их вывески украшены лентами и свёрнутыми флажками, а у дверей уже стоят коробки с фонариками и дешёвыми петардами, которые дети выпросят «ещё одну, последнюю». Все вокруг рады и счастливы. Этот день — праздник победы над демоном. Да не простым, а самым страшным из всех. Демоном, наречённым людьми Кьюби-но-Ёко, Девятихвостым лисом. О нём говорили шёпотом долгие годы — и всё равно сегодня шёпот местами прорывался сквозь смех. Потому что праздник — это не только радость. Иногда это и попытка заглушить память. И всё же… не все улыбаются. Есть те, кто сегодня особенно угрюм. Первый из них — Данзо Шимура. В его кабинете не пахло праздником. Там пахло бумагой, тушью и холодным чаем. Тяжёлые отчёты лежали стопками — донесения, списки, схемы, перехваченные письма. На столе — карта окрестностей с отмеченными маршрутами патрулей, рядом — свитки с печатями, как напоминание: бдительность не имеет выходных. Данзо не любил праздники. Как ни странно, именно в такие дни бдительность нужно проявлять в тройном, а иногда и в четверном размере. Люди расслабляются, охрана чуть менее внимательна, в толпе легко раствориться — и другие деревни обожают пользоваться этим. Шпионы, провокаторы, мелкие диверсанты… Сегодня любой их шаг может стать искрой. Данзо бросил взгляд на часы — и поморщился, будто стрелки показали ему не время, а чужую ошибку. — Первый. Слово прозвучало негромко, но в комнате словно стало теснее. Тень в дальнем углу дрогнула — и из неё, как из воды, выступила фигура. Ни шагов, ни шороха. Лишь ощущение присутствия: выученного, дисциплинированного, вычищенного до пустоты. — Твоя задача, — сказал Данзо ровно, не повышая голоса, — следить за Узумаки Наруто. Не дать жителям напасть на него, если он выйдет на улицу. Он выдержал паузу, будто каждое слово прибивал гвоздём к доске. — Если он отправится в магазин — ты остановишь его и купишь всё сам. Не обсуждается. — Если он уже на улице… или уже идёт — перенесёшь его домой и купишь всё сам. Без свидетелей. Без шума. Данзо прищурился. — Я не хочу повторения прошлого года. Выполняй. Фигура в тени чуть склонила голову. — Хай. И исчезла шуншином — так быстро, что воздух едва заметно дрогнул, как от хлопка ладоней. Данзо откинулся в кресле и медленно поднял чашку. Чай давно остыл, стал горьким, но это его не остановило. Он сделал глоток так, будто пил не напиток, а необходимость. Его многие называли параноиком. Нет — уже прозвали. Отправлять на такую задачу бойца уровня S… для кого-то это выглядело абсурдом, чрезмерной тратой ресурсов, почти издевательством над здравым смыслом. Но Данзо здравый смысл понимал иначе. Толпе достаточно одного повода. Одного косого взгляда. Одного шёпота — и ненависть, спрятанная под праздничными лентами, всплывает наружу так же легко, как масло на воде. Он видел это. Он помнил. И ему не хотелось снова собирать последствия по кускам — ни в документах, ни на улицах. Данзо поставил чашку на стол и прикрыл глаза на секунду. Праздник победы — слишком удобный день для чужих рук. И слишком опасный день для одного мальчишки, которого деревня никак не могла решить: считать ли своим… или чужим.

Очередной праздник в деревне… Снова фонари, сладкий дым от лавок с данго, детский смех и притворная лёгкость на лицах взрослых. И — как всегда в такие дни — бдительность, доведённая до болезненной остроты.

Для главы контрразведки это должно было быть рутиной: усилить патрули, перебросить наблюдателей, перекрыть узкие места, отследить подозрительные перемещения. Но этот праздник Данзо мог бы назвать так, как говорили многие Нара, — «напряжным». Потому что какая-то скотина раскрыла личность нынешнего джинчуурики. Его люди перетряхнули всё, что можно: слухи, цепочки разговоров в лавках, шепот в очередях, редкие встречи в переулках. Проверяли даже тех, кого обычно не трогали — слишком чистые биографии тоже бывают маской. Но «скотину» так и не нашли. Данзо честно признавался себе: это был его пролёт. Не потому что он не пытался — потому что не успел. На совете кланов он предложил простое решение: поставить на ребёнка защиту — несколько бойцов Корня, невидимых, молчаливых, дисциплинированных. Совет отверг. Более того, многие посмотрели на него так, будто он в открытую попросил ключ от будущего оружия деревни. «Он хочет влиять на джинчуурики» — звучало между строками. «Он хочет получить рычаг». «Он хочет присвоить». Данзо устало потёр виски, прогоняя раздражение. Он уже тянулся к очередному отчёту, когда произошло то, что не вписывалось ни в одну таблицу наблюдений. На деревню опустилась волна давления чакры — тяжёлая, хищная, словно невидимая лапа ударила по воздуху. Уличные разговоры оборвались на полуслове. Даже фонари на мгновение показались тусклее — не потому что погасли, а потому что всё вокруг стало чужим. Данзо знал эту подпись. И, не теряя ни секунды, шуншином сорвался с места. Камень под ногами мелькнул серой полосой, крыши — тенями, переулки — острыми разрезами пространства. Он вынырнул близко к эпицентру и мгновенно оценил картину. Посреди узкой подворотни стоял мальчишка лет пяти. Белые шорты, оранжевая майка с красным водоворотом на груди, сандалии — одежда, которую трудно назвать защитой даже в детской драке. Но сейчас вокруг него дрожал рыжий покров чакры, и ткань казалась ничтожной деталью. Блондинистые волосы топорщились вверх, будто их поднимал поток горячего воздуха. За спиной развевались три хвоста, полупрозрачные, но ощутимо плотные — они шевелились сами по себе, оставляя за собой едва слышный треск, как сухая трава в огне. Глаза… глаза были уже не небесно-голубыми. Алые, с вертикальным зрачком — звериные. Рядом, в грязи и у стены, лежали четыре мёртвых тела. Гражданские. Это было видно по одежде — обычные штаны, простые куртки, дешёвые ремни. И по тому, как они лежали — не строем, не в боевой стойке, не с попыткой отступления. Здесь не было боя. Здесь было нападение — и мгновенная расплата. На майке мальчика темнели разводы крови — и своей, и чужой. На руках, сжатых в кулаки, виднелись царапины, будто его сначала били и рвали, пока он пытался закрываться, как умеет ребёнок. А потом что-то внутри него… сорвалось. Джинчуурики повернул голову в сторону Данзо. Оскал вышел почти животным: из-за покрова демона клыки стали заметно больше, а полоски на щеках вытянулись, превратившись в настоящие лисьи «усы». Он не рычал — пока. Но воздух вокруг него уже вибрировал угрозой. Ещё секунды — и он сорвётся окончательно, — холодно отметил Данзо. — Тогда хвостов станет больше. Тогда умрут не четверо. Решение было очевидным. Быстрым. Без лишних слов. Данзо сложил печати — ровно, без суеты. — Суйтон… — выдохнул он. Водяной снаряд рванул вперёд и ударил в рыжий покров. Раздалось резкое шипение — вода не «погасила» чакру демона, но сделала главное: вспенила и охладила поверхность, породив густой пар. Белая завеса накрыла подворотню, скрывая всё — и ребёнка, и тела, и самого Данзо. Пара секунд — и Данзо уже оказался за спиной мальчика. Вторая серия печатей. — Водяная тюрьма. Сфера сомкнулась вокруг джинчуурики. Внутри рыжий покров дернулся, хвосты забились, пар загудел. Но вода сдерживала, охлаждала, отнимала у ярости темп. Мальчик дёрнулся — один раз, второй, — и начал захлёбываться воздухом, которого не было. Рефлексы тела взяли верх над зверем. Покров стал тоньше. И ровно в этот момент, когда всё уже было под контролем, в подворотне возникли новые присутствия — одно за другим, почти одновременно: главы кланов Хьюга, Акимичи, Нара, Яманака, Учиха и Инудзука. За ними — Хокаге и сопровождающие. Слишком быстро. Значит, волну почувствовали все — и решили не ждать докладов. — Фугаку, — коротко бросил Хирузен, не отрывая взгляда от сферы. — Используй Шаринган. Успокой Наруто. Дважды главу Учиха просить было не нужно. Фугаку шагнул вперёд, и в его взгляде мелькнула красная вспышка. Воздух будто «щёлкнул». Рыжий покров дрогнул — как пламя под внезапным порывом ветра — и начал оседать. Хвосты растаяли один за другим. Мальчик обмяк в воде — не как враг, а как ребёнок, которому просто стало слишком больно и страшно. — Вот, — произнёс Данзо, убирая технику, и в его голосе не было ни торжества, ни жалости — лишь сухая констатация. — А вы говорили, что охрана ему не нужна. Он повернулся к АНБУ и кивком указал на ребёнка. — Отнеси его в госпиталь. Быстро. И чтобы никто не видел. АНБУ подхватил Наруто на руки, укрывая плащом от взглядов, и исчез шуншином. Хирузен шагнул ближе, осматривая место: тела, кровь, следы на стене, прожжённые пятна, где пар осел каплями. Лицо Третьего стало тяжёлым. — Что здесь произошло? — спросил он тихо. Шикаку Нара, уже прикинув всё по мелочам, заговорил спокойно, как на разборе миссии: — Я могу предположить, что четверо индивидов, лежащих у ног Данзо-сана, напали на джинчуурики и избили его. Демон взял контроль, ребёнок убил нападавших. Данзо-сан прибыл быстро и скрутил джинчуурики. Судя по отсутствию следов длительного столкновения — скрутил действительно быстро. — Как всегда верно, Шикаку-сан, — ответил Данзо. Фугаку убрал Шаринган, взгляд его стал каменным. — Что будем делать? — спросил он, и в вопросе слышалось больше, чем слова: «Сколько ещё раз такое повторится?» Хирузен медленно выдохнул. — Для начала обследуем печать, — сказал он наконец. — И… разберёмся, почему ребёнок оказался один.

***

Где-то между мирами

Одинокая фигура в плаще сидела на троне — недвижимая, как статуя, вырезанная из самой тьмы. Тронный зал дворца тёмного бога давил с первых шагов: серый камень, серый металл, серый холод. Цвета здесь будто выжгли заранее, оставив только оттенки пепла и свинца — чтобы ничто не отвлекало от главного: власти и пустоты. Колонны вздымались ввысь, теряясь во мраке потолка. На стенах висели гербы — не столько знаки родов, сколько метки права: острые, геометрически чужие символы, от взгляда на которые начинало зудеть в висках. По центру тянулась ковровая дорожка — тоже серая, чуть темнее пола, как полоса застывшего дыма, ведущая от входа к трону. Она выглядела не украшением, а направляющей: иди сюда, будь удобен, стань частью декора. Фигура смотрела в монитор. Экран был не просто стеклом и пикселями. Скорее — окно, прорезанное в реальности: в нём мерцали миры, перематывались судьбы, отражались улыбки и крики тех, кто даже не подозревал, что его жизнь — часть чужого развлечения. На экране шло так называемое «Шоу попаданцев». Люди из разных миров попадали в другие. Кто-то рождался заново, кто-то получал память прошлого владельца тела. Кому-то выдавали «плюшки» — чаще всего Систему: интерфейс, квесты, уровни, «потенциал», «достижения», медальки за дыхание и бонусы за моральные выборы. А кто-то оставался голым — без подсказок, без читов, только с тем, что принес в голове. И это тоже было смешно. Сейчас очередной «МС» — то есть тот, кого сам себя назначил центром вселенной, — наслаждался жизнью в мире шиноби. Тот самый тип, который знал все «каноничные события», наперёд вычислял ключевые арки, ловко собирал гарем, называл себя «тёмным стратегом»… и при этом делал всё, чтобы не встретиться с Кагуей. Фигура в плаще издала тихий звук — почти смешок, если бы у смешка могла быть температура абсолютного нуля. Три раза ха. Люди думали, что они всемогущие. А на деле — для них был написан сценарий. Всё шло по порядку, по рельсам, по заранее разложенным вехам. Повороты судьбы казались случайными только тем, кто не видел нитей сверху. Это богу хаоса не нравилось. Не сами люди — люди, как правило, были забавными. Не их слабость — слабость естественна. Его раздражало другое: предсказуемость. Тупая, размазанная по векам, как серый ковёр в этом зале. Но у высших сущностей был договор. Никто. НИКТО. Даже первостихии. Не вмешиваются в судьбы таких «героев». Кроме сущности, что отправила человека в новый мир. Это шоу придумали именно для того, чтобы боги и прочие «наблюдатели» могли развлекаться, спорить, делать ставки и зевать, когда очередной «избранный» снова выбирал гарем вместо войны. После смерти большинство получало стандарт: река душ и стирание памяти. Молча. Без апелляций. Без «а можно ещё попытку?». Тех же, кто действительно сражался — кто ломал сценарий, кто шёл на Кагую, кто принимал бой не ради выгоды, а потому что иначе нельзя, — отправляли дальше по списку миров. В следующую мясорубку. В следующий «уровень развлечений». Ирония была в том, что именно они чаще всего становились по-настоящему интересными. Фигура наклонила голову, наблюдая, как на экране очередной «МС» выдыхает с облегчением, в очередной раз избежав «финального босса». — Жалкий, — прошёлестело из-под капюшона. Ни злобы, ни ярости — просто констатация факта, как запись в отчёте. И в этот момент… Посреди зала разрезала воздух тонкая трещина света. Пространство разошлось, будто ткань, и открылся портал — прямоугольник в пустоте, из которого повеяло чем-то чужим: дешёвым одеколоном, озоном и… офисной дисциплиной. Из портала вышли трое «людей». Смокинги сидели на них идеально. Солнцезащитные очки отражали серые колонны. На ушах — гарнитуры, у одного в руке микрофон на тонкой ножке. И самое забавное: головы у них сияли лысиной так, будто это было не отсутствие волос, а служебная униформа. Первый шёл спокойно, уверенно, как менеджер по продажам, который знает: контракт уже подписан. Двое других тащили оборудование — аккуратно, с тем самым видом, которым носят дорогую технику и чужие судьбы. Фигура в плаще поднялась с трона. Плащ скользнул по ступеням, будто тень решила прогуляться. Она подошла ближе, осмотрела принесённое: тонкие стойки, компактный блок с рунами вместо кнопок, свёрнутые кабели, матовые линзы, похожие на глаза, и главное — металлический «сердечник» с гравировкой, которую нельзя было прочитать глазами смертного. На мгновение символы шевельнулись, словно пытаясь укусить взгляд. Фигура довольно хмыкнула. Щелчок пальцев — и рядом появились четыре кейса, доверху заполненные сферами. Сферы светились разными цветами радуги, как игрушки для детей… если бы каждая из них не была плотным сгустком силы, которую можно было продать, обменять или превратить в новую реальность. Цвета переливались не светом — смыслом. От них по залу разошлась лёгкая дрожь, будто камень на секунду вспомнил, что когда-то был живым. Первый «охранник» оценил товар взглядом профессионала и коротко хмыкнул. — Рады были иметь с вами дело. Двое, что тащили оборудование, взяли кейсы так, словно внутри лежали не сферы, а стандартные банковские слитки, и без лишних слов ушли в портал. — Мне тоже, — прозвучал безэмоциональный голос из-под капюшона. Сухо. Ровно. Буднично. Первый задержался. Чуть повернул голову, словно сверяясь с невидимым списком вопросов, которые положено задать. — Я могу поинтересоваться… зачем вам Система? — он произнёс это осторожно, но в последнем слове всё равно проскользнуло презрение, будто он сказал «грязь под ногтями». — Не поймите неправильно. Просто все считали, что вам не нравятся попаданцы. Фигура молчала секунду. Потом чуть наклонила голову — жест, в котором была и насмешка, и интерес. — Нравятся, — наконец ответила она. — Наблюдать за ними интересно. За тем, как они устраивают хаос в мирах, где боги любят переписывать судьбы смертных под свои прихоти. Но интересных среди них… едва ли процентов пять. Пауза. — Меня заинтересовала идея дать Систему изначальному жителю мира. Первый «охранник» присвистнул так тихо, что это больше походило на сбой в эфире. — Действительно… интересная идея. — Он улыбнулся уголком рта. — Они не знают собственного будущего, не будут обременены «правильностью», не станут оправдывать трусость красивыми словами. Тьфу… Вечно из себя такие моралисты, а на деле — двойные стандарты. Он махнул рукой, будто закрывал тему. — Ладно. Удачи вам. И шагнул в портал. Пространство сомкнулось. Зал снова стал тихим — тем самым гнетущим, правильным, серым. Фигура в плаще осталась одна. И — впервые за долгое время — улыбнулась. Улыбка вышла почти человеческой, но в ней чувствовалось что-то чужое: как у человека, который нашёл в шахматной партии ход, ломающий правила самой доски. Она принялась расставлять оборудование. Стойки заняли места по углам, линзы повернулись в одну точку, кабели легли на камень ровными линиями, как схема печати. «Сердечник» лёг в центр — и руны на нём вспыхнули, оживая, словно проснувшийся механизм. Фигура медленно провела рукой над устройством, и в воздухе на миг дрогнула тонкая сетка — невидимая, но ощутимая: каркас Системы, готовой закрепиться на душе, которая никогда не слышала о «уровнях», «квестах» и «наградах». — Посмотрим, — прошептала тень под капюшоном. — Что ты сделаешь, когда сценарий перестанет знать тебя… а ты — не будешь знать сценарий. И монитор на троне, будто чувствуя перемену, мигнул. На экране сменился кадр: мир шиноби. Деревня. Переулок. Детский силуэт в темноте. Шоу начиналось заново — но впервые за долгое время оно обещало быть непредсказуемым.

***

Я сидел на краю своей кровати в “доме” — если эту каморку вообще можно так назвать — и ждал возвращения АНБУ. Тот самый, что вытащил меня из очередной передряги, перекинул сюда шуншином и велел коротко и жёстко:

— Ждать. Не выходить. Я кивнул тогда, как всегда, слишком быстро — потому что спорить с АНБУ, особенно когда у тебя трясутся руки и горло забито злостью, не хочется даже мне. Но сейчас, когда прошло уже… сколько? Пятнадцать минут? Полчаса? — ожидание тянулось, как холодная лапша. Снаружи доносились голоса, смех, хлопки — где-то запускали петарды или праздничные бумажные фонари. Осень в Конохе пахла дымком, листьями и чем-то сладким, но в моём окне этот запах смешивался с сыростью подъезда и старыми досками пола. Квартира, выделенная мне, состояла из двух комнат. Первая — “главная” — одновременно была прихожей, кухней, спальней и всем остальным. Вторая — ванная. И всё. Две комнаты на целую жизнь, хех. Сейчас тут было чисто. Даже по-настоящему чисто: пол вымыт, вещи сложены, на столе ничего лишнего. Но так было не всегда. До Академии я вообще не парился. Грязная посуда могла стоять неделями, на полу валялись обёртки, а я думал: ну и что? Всё равно сюда никто не приходит. Никто не заглядывает “на чай”. Никто не спрашивает: “Наруто, как ты живёшь?” Никто не скажет: “У тебя бардак, давай помогу”. А потом однажды… я оказался в гостях у одноклассника — Тацу Киботу. Безклановый, но потомственный — у них это прямо важно: не великие фамилии, зато семья и дом. Я помню, как тогда стоял на пороге и пытался сделать вид, что мне всё равно, а внутри будто кто-то взял и ткнул пальцем в живот. У него было чисто. Не “как у взрослых, которые ругают за крошки”, а просто нормально. Пол — без мусора. На столе — аккуратно. Вещи — на своих местах. И самое… странное: убирал он сам. Отец вечно на миссиях, мать погибла после нападения Кьюби. А дом у них — двухэтажный. И он справлялся. Один. И мне стало стыдно так, что хотелось провалиться сквозь землю. Он тянет целый дом… а я две комнаты не могу держать в порядке? После того визита я вернулся к себе, посмотрел на свой бардак и впервые не отмахнулся. Взял тряпку. Взял ведро. И начал. С тех пор стараюсь — потому что, оказывается, когда вокруг не липнет грязь и вонючая посуда, в голове тоже становится чуть… спокойнее. Я уже собирался снова сесть, как услышал стук. Три быстрых удара. Я сорвался с места, почти пробежал босиком по полу, и сердце на миг подпрыгнуло: вдруг это не он? Вдруг кто-то… Но за дверью стоял тот самый АНБУ — маска, плащ, спокойствие, будто он не через толпу и крыши прыгал, а просто вышел за хлебом. В руках — пакеты. Нет… не пакеты. Свёртки и запечатанные свитки с грузом. — Держи, — коротко сказал он и протянул мне всё сразу. Я быстро забрал, и только потом заметил, что он ещё и сдачу положил — монеты звякнули в ладони. — Э… спасибо, — выдавил я, потому что говорить “спасибо” мне всегда было… странно. Не потому что не хочу, а потому что не привык, что мне вообще кто-то что-то делает просто так. АНБУ молча кивнул, словно отметив галочку в голове, и исчез — так же резко, как появился. Я даже не успел спросить, как его зовут. Хотя… может, он и не сказал бы. Я разложил свитки на столе, будто они были сокровищами. И только потом понял: их три. Первый. Я распечатал печать, и на стол посыпались овощи, фрукты, зелень. Яркие яблоки, морковь, редьку, пучки лука… Даже пахло свежестью, как на рынке. Второй…. Хлоп — и на пол легли аккуратно завёрнутые куски мяса. Много. Очень много. И мешок риса — огромный. Я уставился на это богатство так, будто сейчас оно исчезнет, если моргнуть. Десять кило мяса… Тридцать кило риса… Чего?! Третий свиток был самым “приятным”. Я его развернул — и воздух сразу наполнился горячим запахом еды. Пара уже готовых блюд, аккуратно упакованных, чтобы не остыло. И сверху — рамен из забегаловки неподалёку. У меня даже живот свело. И тут меня накрыло второй мыслью — уже не про голод. С чего он купил так много? Мне же обычно… мне редко удавалось купить что-то съестное, кроме лапши у Сарутоби — и то потому что их девиз: “Мы рады любому клиенту.” Раз девиз — значит, продавать придётся, хех. Остальные лавки… ну, “закрыто”, “товар закончился”, “иди в другое место”, “не сегодня”. Иногда даже говорить не надо — по взгляду всё понятно. Я постоял пару секунд, глядя на гору еды, и вдруг ощутил что-то странное: не радость даже, а… осторожность. Как будто кто-то слишком щедро положил тебе в ладонь конфету, а ты уже ждёшь, что сейчас за неё потребуют цену. Но голод спорить не любит. Я убрал первые два свитка в шкаф — аккуратно, чтобы ничего не пропало и не испортилось — и распечатал третий. Пар ударил в лицо. Рамен был горячим, ароматным, настоящий. Я сел прямо за стол, схватил палочки и начал есть. Сначала медленно — потому что слишком вкусно, чтобы глотать не чувствуя. Потом быстрее — потому что организм вспомнил, что ему давно не давали нормально поесть. Тёплый бульон обжёг язык, лапша скользнула в горло, и вместе с этим внутри словно чуть отпустило. Как будто день, который весь был из криков, взглядов и запретов, на секунду стал просто… вечером. Первая порция ушла мгновенно. Вторая — тоже. На третьей я уже не думал ни о чём, кроме того, что наконец-то не надо экономить каждый кусок. Пятая порция — и я только тогда заметил, как тяжелеют веки. Я откинулся на спинку стула, выдохнул и посмотрел на остатки. Ничего себе… — тихо сказал я сам себе. Потом убрал посуду — как меня когда-то научил стыд у Тацу — и пошёл к кровати. Лёг, натянул одеяло до подбородка и прислушался. Снаружи всё ещё был праздник. Где-то смеялись. Где-то хлопало. Где-то кто-то кричал тосты за победу. А у меня в комнате было тихо. Тепло. И впервые за долгое время — сыто.       Я заснул — и почти сразу провалился куда-то глубже обычного сна. Сначала была тьма. Не просто темнота закрытых глаз, а настоящая, вязкая, будто густое чернило, в которое тебя опускают целиком. Звуков не было. Запахов — тоже. Даже ощущение тела пропало, как будто я перестал быть человеком и стал… точкой. И вдруг меня потянуло в сторону. Мир — если это вообще можно назвать миром — закрутился. Я начал вращаться по кругу, медленно, потом быстрее, так, будто кто-то взял меня за шиворот и раскрутил в пустоте. Появилось странное чувство — словно я не падаю и не лечу, а плаваю. Как в воде: тебя несёт, ты сопротивляешься, но сопротивляться нечем. Течением. Прошла секунда. Две. Три. И прямо перед глазами, в пустоте, вспыхнули слова. Белые, ровные, слишком “правильные”, будто их не написали — их вывели. Вас приветствует Система. Желаете ли вы стать её пользователем? ДА | НЕТ Я моргнул — просто чтобы проверить, могу ли ещё моргать. Надпись не исчезла. Не дрогнула. Она будто была частью этой тьмы. — Система? — я осторожно произнёс, и голос показался глухим, словно я говорил через воду. — Что это такое? Слова на мгновение смазались, как будто “прочитали” вопрос, а потом выстроились в новый ряд: Система — это надстройка души, что помогает пользователю в развитии своих возможностей. — Надстройка души… — я повторил, пытаясь представить, как вообще можно “надстроить” душу. Душа ведь… ну, она либо есть, либо нет. Я нахмурился. — Как? Ответ появился сразу, будто ждал именно этого: Система отменяет деградацию физической оболочки и убирает барьеры в её развитии. Я завис. Отменяет деградацию… убирает барьеры… Звучало красиво. И подозрительно. Я слишком хорошо знал, что в жизни “красиво” обычно означает “потом будет больно”. — Ясно, — сказал я, хотя яснее не стало. — Много ещё людей владеют системой? В тьме мигнуло, и ответ всплыл коротко, почти сухо: В данном мире других пользователей нет. У меня внутри что-то неприятно кольнуло. Стало слишком… особенным. А “особенное” со мной обычно не случалось просто так. — Тогда почему я? Пауза была крошечной — доля секунды — но я почувствовал её кожей, будто тьма сделала вдох. Потом появился новый текст: Одно из высших существ, именуемых в этом мире как “Ками”, для развлечения выбрало вас как наиболее интересное существо в этом мире. Я усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Для развлечения… — прошептал я. — Ну конечно. В голове всплыли лица. Люди на улице. Их взгляды. Их шёпот. Их “праздник”. И где-то рядом, в самой глубине, будто что-то тёплое шевельнулось — злое, старое, знакомое. Как будто он тоже слушал. Я сглотнул. — Ясно. Что я должен буду делать, если приму систему? Слова вспыхнули чётко, как печать на свитке: Вам надо будет жить и выполнять задания. Задания могут варьироваться от необязательных до обязательных. — Жить… — я повторил и на секунду задумался, как это звучит. Потому что иногда мне казалось, что я не живу, а просто… существую между днями. Я посмотрел на “ДА | НЕТ”. И вдруг понял: отказаться — значит вернуться туда же. В те же взгляды, в то же одиночество, в ту же борьбу за миску лапши. А согласиться… согласиться значит хотя бы получить шанс. И я слишком долго жил без шансов. — Я согласен, — сказал я твёрже, чем ожидал от себя. Текст вспыхнул ярче, и тьма вокруг будто слегка вздрогнула, как от удара. Система благодарит нового пользователя! Прошу, подождите… Будет проведена установка. Во время установки пользователь будет отключён. — Эй, подожди—… — я начал, потому что слово “отключён” мне вообще не понравилось. Но закончить я не успел. Тьма сомкнулась плотнее. Ощущение вращения резко усилилось, словно меня втянуло в водоворот. Слова перед глазами распались на световые полосы. Внутри черепа что-то щёлкнуло — не больно, а… как замок, который наконец повернули ключом. И всё выключилось. Не как сон. Как будто кто-то нажал кнопку.