Синица и Медведь

      С каждым новым днем заброшенное, полуразрушенное здание приходской щколы постепенно преображалось. Обновились стены, загнившие от постоянных дождей, на окнах еще с субботы мужики повесили новенькие резные наличники, пахнущие душистой смолой. Школа изменялась медленно, но с каждым бревнышком становилось понятно: Дальше будет только лучше. Анастасия любила, возвращаясь из церкви, где она занималась с малышами, подолгу наблюдать за толпой крестьян в армяках и тулупах.       К слову сказать, жизнь в деревне оказалась даже лучше, чем она слышала от подруг по гимназии. Здесь на улицах ее встречали искренние улыбки, крестьянки норовили забежать к ней, принести то пряжи моток, то крынку молока, то лукошко яиц, а матушка Феоктиста, жена отца Семена то и дело норовила положить Анастасии гораздо больший кусок за ужином. Ребятишки еще издалека видели ее фигурку в черном пальто и белом пуховом платке, и приветливо махали ей ладошками. В большие церковные праздники, стоя у обедни, девушка нарочно старалась вставать посередине между купцами и крестьянами, а последние платили ей за это куда искренней любовью, чем те, кому она давала уроки во время своего последнего учебного года в гимназии.       Долгими зимними вечерами девушка сидела в единственной отапливаемой комнате школы и писала письма, прошения, требования, жалобы от крестьян, которые приходили к ней за помощью. Некоторые взрослые немного неловко просили ее показать им буквы, и все остальное свободное время учительница учила грамоте и счету уже взрослых, умудренных жизнью людей, узнавая от каждого истории их трудной жизни.       Анастасия Игнатьевна не узнавала школу, с каждым днем она менялась до неузнаваемости. И все чаще и чаще учительница видела рядом с мужиками-строителями незнакомую высокую мужскую фигуру в простом сером армяке. Этот мужчина часто и весьма оживленно о чем-то беседовал со старостой деревни. А после и вовсе выяснилось, что это он руководил всей стройкой, то и дело заглядывая в какие-то бумаги. Интересно...       Однажды, воскресным днем возвращаясь из церкви, Анастасия снова увидела уже привычную картину. Мужчины были настолько увлечены своей беседой, что даже не заметили подошедшую к ним учительницу. - Бог в помощь, Василий Алексеевич, - негромко произнесла она, пряча в муфточку иззябшие ладони. Староста тут же обернулся, и все мужики, кроме незнакомца разом сняли шапки, кланяясь до земли, по уже давно заведенному порядку, который временами удивлял молоденькую учительницу. - Бог спасет, Анастасия Игнатьевна, - почтительно улыбнулся староста. Незнакомец с видимым трудом отвлекся от своего чертежа и перевел взгляд ярко-голубых глаз на учительницу. Ася подняла голову вверх, незнакомец был на полторы головы выше нее, абсолютно седой, и глядел как-то странно, будто одновременно и мыслями пребывал в ином месте, и насквозь просвечивал, до самой души. Не по себе как-то стало, но Ася держалась с завидным достоинством, не подала виду. - Да, Петр Егорович, совсем запамятовал, - Василий Алексеевич немного виновато улыбнулся, сконфузившись от неожиданной неловкой тишины. - Познакомьтесь. Это и есть наша учительница, Анастасия Игнатьевна. Она, как Вы, тоже новенькая. Анастасия Игнатьевна, а это Петр Егорович Урбенин, родственник покойной Федосьи Власовны Урбениной.       От одного лишь вида этой девушки у Петра что-то дрогнуло в груди. Невысокая, худенькая, очень юная. Как же ты, девочка, совсем одна-то живешь? Бедное, но теплое пальтишко, темное, строгое платье, платок съехал немного с головы на плечи — бывший помещик прищурился, отчего изучающий взгляд сделался еще пронзительнее. Когда-то он уже видел похожий облик, и казалось, что произошло это давно, еще в той жизни, далекой и уже почти забытой. Аккуратное личико, карие глаза, словно светящиеся огоньки, выбившиеся из-под платка пряди каштановых волос. Петр невольно вспомнил: у Ольги они были чуть темнее. И более прямые. А эти же вьются, словно после дождя, высушенные солнцем… "Боже, только не это... Только не снова..." — Очень рад знакомству, Анастасия Игнатьевна. — Не смотря на одолевавшее его волнение, голосом Петр владел спокойно, учтиво улыбнулся, склоняя голову в приветствии, — Надеюсь, Вам понравится результат наших трудов. - Не могу с Вами не согласиться, Петр Егорович. Я давно наблюдаю за вашей работой и мне очень нравится, как быстро и славно идет работа по восстановлению здания. - приятным голосом произнесла учительница, - Василий Алексеевич, как будете расходиться, зайдите ко мне, я сосчитаю смету для жалования и завтра привезу вам деньги. - Как прикажете, Настасья Игнатьевна. А я прямо сейчас готов, - улыбнулся староста, но девушка смотрела очень сурово. - Нет. Вечером. Петр Егорович, еще раз рада знакомству. - она развернулась и направилась к пристройке, где находилась ее комнатка. Еще спиной Анастасия чувствовала на себе внимательный взгляд Петра Егоровича, но вслух он ничего не сказал, вернулся к чертежам. Только если руки его и глаза отданы были бумагам, то мыслью Урбенин обратился к абсолютно иным вещам.       Виделось родное поместье. Сверкающие озорством и томлением темные глаза, мелькала перед взглядом тоненькая фигурка в вычурных платьях — все от графа Карнеева, подарки, которыми так она любила выводить его из себя и постоянно держать в нервном напряжении, еще сильнее привязывала к бутылке и столу… Тяжело стало, горько, больно израненной душе.       Урбенин резко помотал головой, сгоняя морок из мыслей, и спросил негромко у все еще сияющего, как начищенная тарелка, Василия Алексеевича, вместе с тем проводя тонкую полоску в чертеже чернилами: — Василий Алексеевич… Давно она здесь?.. — С начала января, Петр Егорыч. - староста охотно заговорил о том, что успел узнать, - Отец Григорий пригласил ее в школу. Она сирота, внучка ветерана турецкой. В гимназии училась на казенным счет. Ни приданого нет, ни имени. А после нее им, бедняжкам три дороги: К сводням, в гувернантки к какому-нибудь богатею или в глушь учительницей. - Василий грустно вздохнул, - Такая светлая, добрая. Удивительная девочка. — Удивительная… — согласился с ним тихо Петр, в задумчивости наблюдая за попыткой поднять на нужную высоту бревно. Новая задача возникла сама собой, и на время её решения мысли об Ольге и прошлом покинули помещика. Перевернув один из чертежей, Урбенин свистнул, подзывая к себе мастеровых: — Мужики! А ну подите сюда!.. ***       Вечером, когда зимние сумерки накрыли деревню, строители разошлись по домам с твердым намерением вернуться завтра. Урбенин увязался со старостой к Анастасии Игнатьевне на правах главного по стройке. Шел не то чтобы с конкретной целью, больше из любопытства, да и хотелось осмотреть ту часть школы, куда он еще не заходил. Когда мужчины вошли в дом, то застали девушку за чтением. Василий Алексеевич извинился за вторжение, и пока Настя разбиралась с жалованием, Петр Егорович оглядывал её скромное жилище. Внушительная русская печь делила комнату на две части. Кровать, застеленная пуховым одеялом, два стола, несколько стульев, горка с посудой, шкаф для одежды и шкаф для книг. Неподалеку от окна стояло бюро и несгораемый шкаф-сейф, видимо для хранения документов. Рядом с бюро на столике расположилась швейная машинка. Повсюду были расстелены тканевые половички и царила идеальная чистота и порядок.       Вскоре староста ушел, а Урбенин, задержавшийся из-за изучения книжных полок, у самой двери вдруг обернулся и подал голос: — Я вижу, Вы читать любите, Анастасия Игнатьевна? — Да. Вспоминаю учебу, чтобы ничего не забыть до осени. — заметно оживленным голосом проговорила Анастасия, убирая бумаги и чертежи в сейф. — Чем еще заниматься в глуши, кроме как не книгами и шитьем… — девушка убрала книгу на место, поплотнее завернулась в шаль. — Это верно. — Петр уже заметил, что среди книг учительницы практически ни одного романа или повести, только методички да учебники по преподаванию и работе с детьми. Лежал среди книжек некоторым особнячком старый, но довольно опрятный по виду томик Льва Толстого. Видимо, своеобразное исключение из правил. — А чем Вы занимаетесь в свободное время? — аккуратно спросила Настя, лампой подсвечивая комнату и облегчая Урбенину процесс одевания. — Все мои мысли сейчас заняты постройкой школы… Она отнимает у меня много сил, но меня радует, что в ней будет свет просвещения и знаний. Это дает силы не бросить дело. Уже запахнув армяк и собравшись выходить, Петр Егорович неожиданно для себя продолжил: — Знаете, Анастасия Игнатьевна… Если Вам угодно, у меня есть небольшая библиотека. Можете заходить и брать что-нибудь почитать… Я не буду против.       Мужчина замер у порога. С чего его вдруг понесло на такие щедрости — Урбенин не мог понять, как-то само выскочило, главное, что совершенно естественно и легко. Турбина же немного смутилась, все же решаться пойти одной, к совершенно незнакомому человеку… Для этого нужна большая смелость. А впрочем, ей её хватило, чтобы приехать в глушь, хватит и теперь. — Благодарю Вас, Петр Егорович. — тихо произнесла Анастасия, добавляя керосина в лампу. — Я с большим удовольствием бы приходила к Вам за книгами. Я приду завтра, ближе к вечеру. — Как Вам будет угодно. Доброй ночи, Анастасия Игнатьевна. — Урбенин впервые поклонился ей, и быстро вышел, в несколько шагов преодолев крошечные сени и оказавшись на улицу. Холодный, бодрящий ветерок дунул ему в лицо легким снежком, защекотал в носу.       «М-да. А я уж думал, что второй раз на те же грабли ступить нельзя…», — Петр Егорович медленно шагал по вытоптанной дорожке, погрузившись в размышления, — «Сеанс невиданного благодушия от старого идиота, спешите видеть, только сегодня и только сейчас!.. Теперь она наверняка думает обо мне с презрением. Дай боже, что не восприняла мою глупость всерьез…»       Занятый невеселыми думами, Урбенин не заметил, как дошел до дома. К тому времени совсем уже стемнело, нужно было готовиться ко сну и новому дню.       Остаток вечера Петр провел за чертежами, но вместо цифр и смет на ум шла только Оля. Не хочет она его отпускать, ох, не хочет, засела крепко и не уходит, выждала момент и вот, голову уже подняла.       А может, в том и не её вина вовсе, ведь Петр Егорович сам её вспомнил. Точнее, он и не забывал никогда — девушка в красном, не догадываясь, измученное тоской сердце забрала с первой же встречи в шумных карнеевских лесах. Она не поняла, проглядела, забыла — а Урбенину все еще чудились в карих глазах голубые...