Синица и Медведь

      Как только двери отворились, и яркое солнце затопило прихожую, Петр Егорович невольно прикрыл воспаленные глаза руками. Звякнули глухо кандалы на исцарапанных запястьях, потянула вниз цепь, напоминая о необходимой осторожности в движениях. — Прошу прощения. — Тихо произнес Петр в ответ на ожидающие взгляды конвоиров, и перешагнул порог, хмурясь. Те не торопили его, неспешно вышли следом.       Сколько раз, глядя сквозь решетку в ярко-синее небо Петр Егорович с ужасом понимал, что время для него, словно замерло и начало свой роковой, обратный отсчет. Теперь же, оказавшись на свободе, он с некоторым удивлением обнаружил, что жизнь-то, в самом деле, еще идет и не желает останавливаться. Солнце только-только показывалось из-за низеньких крыш, а бушевавшая ночью сильная метель оставила после себя только яркое небо. Где-то у самой кромки горизонта виднелась серовато-белая полоска облаков, медленно ползущая на восток.       Мужчина замер на широких ступенях, устремив вдаль усталый взгляд. Глаза, потухшие от смрада заточения, постепенно прояснялись, будто набираясь у неба синевы, и вновь засветились голубым. Пётр вдохнул полной грудью, не обращая внимания на покусывающий горло и легкие холод, лишь повел плечами, словно засидевшийся в тесной клетке лев. Морозец этот был очень кстати, самое то, чтобы освежить затуманившуюся голову. — Барин, давайте сюда руки, — конвоир, выждав некоторое время, повернул Петра к себе, вытянул его руки. Глухо щелкнул ржавый замок, кандалы спали с запястий, и Урбенин рефлекторно потёр затекшие ладони. — Благодарю. — Тихо ответил он, едва касаясь посиневших от металла царапинок. Конвоир отдал честь, а его напарник протянул Петру Егоровичу личные вещи… Скорее, то, что от них осталось после долгого и, видимо, неудавшегося следствия. Кошель с парой некрупных ассигнаций, кисет с трубкой и табаком, небольшой кулек с анилиновым карандашом и пачкой бумаг — вот, что представлял собой набор несбывшегося каторжанина. А в стойле полицейского участка, видимо в ожидании родственников, уныло жевал казенное сено конь Степка, привязанный возле старенькой двуколки и небольшого сундука, сверху которого одиноко лежала снятая уздечка.       «Вот, что осталось после той весны. Сундук с тряпками и иконами, да лошадь тягловая…» — подумал Петр Егорович, поморщившись от неожиданно налетевшего порыва ветра. И его не спасло старенькое суконное пальто, которое в последнее время служило ему и одеялом и одеждой.       Голос полицейского раздался необычайно громко в сонной тишине спящего городка, и отвлек несчастного от невольной тоски по прошлой жизни. Да, той, которую уже никогда не вернешь. — За лошадью пойдите к Федору Михайловичу на служебную конюшню. Там же получите телегу и сундук. Расписка в кошельке. Всего хорошего. — Двое полицейских отдали честь и вернулись в здание. Хлопнули двери и наступила тишина.       Петр Егорович остался стоять в одиночестве на крыльце. Все еще с трудом верилось, что все, обвинения сняты, но он все еще думал, что сейчас, сию минуту, двери распахнуться и трое дюжих молодцов снова втолкнут его в душную камеру, пропахшую прелым сеном. Мужчина сделал шаг, другой, медленно сошел с крыльца, и так же медленно прошел в сторону указанных конюшен. Мягко похрустывал белоснежный ковер от его тяжелой поступи, дыхание вырывалось из приоткрытого рта еле заметным паром. Урбенин осмотрелся снова — на улице ни души, и кругом звенящая тишина. Город еще погружен в сон, пусть и скоро проснется. Петр Егорович осторожно открыл дверь конюшни, Степка приветливо заржал, приветствуя хозяина, отчего спящий в углу пожилой конюх вздрогнул и проснулся. — Освободили, да, барин? — спросил он сонным голосом, — Ну, и ладно. Ох и коняга у Вас, три дня есть отказывался! — незнакомец отворил дверцу стойла, сноровистей любого ямщика запряг Степку в двуколку. Петр Егорович лично уложил в сундук те свои пожитки, которые ему отдал полицейский, забросил его внутрь повозки. А потом ласково потрепал коня по холке. Ох, похудел его питомец в неволе, ох похудел. Ничего, вольный воздух и свежее сено быстро вылечат беднягу.       Урбенин запахнул пальто, и почти забытым, но привычным движением поправил шарф на заросшей щетиной шее. Три месяца в тюрьме сделали его похожим на заправского душегуба, из тех, кто в старину прятались около дорог, если не хуже. А впрочем, все равно. Он запятнал свою дворянскую честь гораздо хуже, чем его внешний облик. Да и кому есть дело до дворянина, превратившегося в последнего пропойцу? Кому есть дело до пьяницы, заливавшего вином и водкой свое плачущее сердце?..       Петр Егорович вывел Степку на улицу и застыл. В глазах так зарябило от неистово-белого великолепия природы, что он осел на колени, запустил руки в снег. Закололо ладони, будто тысячи иголочек впились в кожу, но мужчина не отстранился, зачерпнул целую горсть и прижал к лицу, стирая с себя пот и копоть, несправедливые обвинения, душащий груз вины — и все вниз, вниз, к матушке земле, она все примет, она всю боль заберет…       Отдавшись порыву внезапно накатившего счастья, Петр не заметил, как с безоблачной синевы повалил снежок. Завихряясь, он постепенно оседал на плечах, путался в волосах, и спустя некоторое время Урбенин встряхнулся, запрокинул голову, щурясь от снежинок и солнечного света…       … Небо, кажется, улыбалось ему мириадами блестящих искр.

***

      А в то же самое утро, когда Петр Егорович Урбенин, сидя на старенькой двуколке, покидал ненавистный городок, в одну из далеких деревушек К*** прибыли сани, доверху нагруженная деревянными ящиками. На одном из ящиков сидела тоненькая, худенькая девушка, лет двадцати, в простом темно-сером зимнем пальто. И весь облик молоденькой страннцы так и кричал об одном: О бедности. Неказистое, но теплое, пальтецо с пелеринкой, простой пуховый платок темно-серого цвета, простые сапоги, и рукавицы вместо муфты, излюбленной вещицы всех городских модниц. Большие серо-голубые глаза с любопытством рассматривали ряды деревенских избушек.       Сани остановилась неподалеку от большого полуразрушенного дома в один этаж, которое сохранило остатки былого великолепия. На некоторых окнах еще сохранились стекла, но страшнее всего выглядели резные наличники с зияющей пустотой вместо окон. Возле здания толпились мужики в армяках и о чем-то оживленно спорили, то и дело показывая пальцами на ветхую крышу. Девушка побледнела. Не такого она ожидала от инспектора, совсем не такого.       Сани остановилась, незнакомка осторожно слезла с ящика, сошла на снег и снова осмотрелась. Неподалеку от школы высился белоснежный храм, золотом горели купола, и это было видно даже после того, как их совсем немного присыпал выпавший снег. Но даже белоснежный, слепящий снег не скрасил картины. Как жестока бывает судьба: Век ей провести здесь, в глуши. Сироте, бесприданнице. Только с свидетельством об окончании учительских курсов и гимназии на казённый счет, да и то, по знакомству с сослуживцем покойного деда.       Девушка смотрела на ряды избушек, и такая ее взяла тоска по той комнатке на чердаке, что захотелось заплакать, громко, в голос, от леденящей душу боли. Вот только молодой парень, тот, что привез ее из города, осторожно кашлянул, отчего-то робея: — Анастасия Игнатьевна… А куда книги-то? — осторожно спросил Степка, сын настоятеля местной церкви, при которой несколько мужиков и староста старались воссоздать из небытия разрушенную школу. Девушка подняла голову, посмотрела на парнишку. — Там староста протопил две комнаты со стеклами, несите все туда, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно тверже, как и положено ее новому статусу. — Эй, вы слышали? Хватит болтать, взяли ящики и понесли! — зычно крикнул Степан, обращаясь к мужчинам. Последние, поклонившись новой учительнице, принялись быстро освобождать повозку от поклажи. А священник в черной шубе подошел к девушке, ободряюще положил руку ей на плечо: — Хорошее дело ты сделала, дочка. Не впадай в уныние, сам Господь указал тебе путь. — сказал мужчина, на что Анастасия только кивнула. — Спасибо, отец Семен. — ответила девушка, пряча в рукава иззябшие руки. — Пойдем, покажу тебе твою половину, — по дороге священник сообщил, что к ее приезду приготовили пристройку на заднем дворе школы. Она сумела выстоять после нескольких лет запустения, староста только переменил крышу и подлатал полы, чтобы не бегали мыши. Именно туда-то отнесли все ее скромные пожитки. Анастасия рассматривала просторную комнату, разделенную надвое огромной русской печью, где уже стояла мебель, необходимая для жизни: Кровать, застеленная пуховым одеялом, два стола, несколько стульев, горка с посудой, шкаф для одежды и шкаф для книг. Неподалеку от окна стояло бюро и несгораемый шкаф-сейф, видимо для хранения документов. Да, хоть тут инспектор не солгал, её ждали, и к её приезду приготовили все условия, пусть и весьма скромные. Анастасия заметила даже половички, свернутые в уголке под умывальником и прялку, стоящую на скамеечке. — Матушка Татьяна просила передать, что каждую субботу мы будем ждать тебя у себя, — сказал священник, — Да и подкормить бы тебя надо хорошенько, прежде чем к детям пускать, — он по-отечески вздохнул. Больно худенькая, того и гляди ветром с ног собьет. Неужели другой учительницы не нашлось… — отец Семен вышел, настрого наказав Степану натаскать как можно больше дров в специально сплетенную для этого большую корзинку.       А Анастасия тем временем сняла платок и сапоги, подошла к окну. Там, вдали, почти на краю деревни, одиноко стоял добротный двухэтажный деревянный дом с небольшой мансардой. Он резко выделялся над рядом изб, даже тем, что очень напоминал купеческие особняки в уездном городе, откуда Анастасию Игнатьевну увезли в К**. — Скажи, Степка, а что за дом там, на краю? — спросила Анастасия, глядя в окно. Степан тем временем выполнил наказ отца, и даже принес колодезной воды в две огромные бадьи и самовар, а потом стоял, переводил дыхание и рассматривал молоденькую учительницу. Сразу видно, городская барышня, и мала, и худа, и неказиста, такую не то, что в поле, на гумно пускать нельзя, враз переломиться, болезная. — Это? Это дом барыни Федосьи Урбениной. Она померла в том году, теперь здесь будет жить её дальний родственник. Ну, я пошёл. — Степан, ушёл, а Ася подошла к красному углу и поставила на полку три иконы, доставшиеся от матери.       Так и началась её жизнь на новом месте.

***

      Грешно так думать об усопших, очень грешно, но, Господи, как же вовремя троюродная тетушка отошла к праотцам! Хоть в чем-то Петру повезло. Тетушка, пусть и была немного не в себе под старость лет, но руку и хватку имела крепкую, и дом с маленьким хозяйством достался Урбенину в довольно-таки приличном состоянии. Не его родовое дворянское гнездо, конечно, но бывшему помещику, хотевшему хоть немного покоя вдали от надоевшего ему мира порока и похоти, и этого было достаточно.       Сам дом построен был добротно, отличаясь от окружающих его деревенских изб не абы каким, а все же вторым этажом. Лишь в двух вещах все сходилось — были при входе сени, а в гостиной стояла русская печь, богата украшенная изразцами. А вместо красного угла на стене был миниатюрный резной иконостас, что сразу подчеркивало «купеческий» статус тетушки. Вот только иконы с древлеправославных* надо заменить на новые, никонианские. — Ну… В тесноте, да не в обиде… — пробормотал Петр Егорович, когда впервые переступил порог. Тетушкину мебель он решил не менять, хорошо она была сделана, и единственное, что сменил — повесил вместо старой, уже почерневшей от времени иконы свою, привезенную еще из усадьбы Карнеева.       В хозяйстве у тетушки было несколько слуг, а также пара коз, корова, два коня, если считать Степку, десяток куриц и небольшой огород. Когда померла старушка, слуги, на удивление, не разбрелись кто куда, а остались следить за наследством, до последнего надеясь, что приедет кто-то из родственников сюда жить да распоряжаться имуществом, и дождались. Урбенина встретили с распростертыми объятиями, клятвенно пообещались служить верой и правдой, как и прежней хозяйке, помогли обвыкнуться. Баба Агафья, что заправляла всем хозяйством в период затишья, с благоговением отдала Петру сбережения, оставленные тетушкой в укромном месте. И пусть эта сумма была не так велика, но Урбенин, хорошо знакомый с финансами, понимал, что здесь на эти «гроши» можно спокойно жить первое время.       Василий Алексеевич, староста деревни, дал Урбенину время подумать о возможном для себя занятии, и Петр перебирал вариант за вариантом, в глубине души совершенно не понимая, куда бы ему пристроиться. Вынужденное безделье мучило его, не давало покоя, потому первое время он просто бродил по селу, знакомился с людьми, наблюдал за крестьянской жизнью. Впрочем, хождение это долго не продлилось.       В один из ясных дней, маясь со скуки, Петр наткнулся на прелюбопытнейшее зрелище — местные мужики, столпившись у покосившегося здания сельской школы, о чем-то громко спорили. Судя по их озадаченным лицам и съехавшим на лоб шапкам, беседа шла напряженно. Урбенин, поддавшись интересу, как можно незаметнее подошел ближе, и обнаружил рядом с мужиками по-простецки сколоченный стол с ворохом бумаг. Предметом дискуссии, судя по всему, являлся строительный чертеж, на котором был изображен план по укреплению нынешней конструкции здания.       «Ага…», — Петр, прищурившись, склонился над бумагой, воспользовавшись увлеченностью мужиков. В целом, чертеж правильный, пусть и коряво отрисованный малость, да и лишних деталей в нем предостаточно. Подправить бы здесь пару мест… Увлекшись неожиданной мыслью, Урбенин стянул с другого конца стола перо и чернильницу, быстро зачертил, даже не заметив, как мужики перестали спорить и с интересом наблюдают за ним, притихнув. Ни у кого и мысли не возникло, чтобы Петра отогнать — пусть и не заявивший о своем статусе полноценно, потрепанный и вымотанный следствием, Урбенин продолжал держаться подобно истинному дворянину, и эти непохожесть, вышколенность чувствовались в каждом движении тела, повороте головы. — Во дает, барин… — Голова!.. — Мужики, а чего это?..       Покончив с чертежом, Урбенин повернулся к строителям. Удивленные лица вовсе не смутили его, наоборот, он почувствовал себя более уверенно и раскованно, указывая на здание школы: — Немного иначе это надобно провернуть. Разобрать бы его полностью, а потом уж укреплять, как следует… Должно быть хорошо.       Он и глазом моргнуть не успел, договорить даже, а мужики уже кинулись выполнять его приказание, будто того и ждали. Удивленный донельзя Петр стоял первые минуты две, не шевелясь… Нежданное озарение будто обухом по голове ударило. Скука поедает? Вот тебе и решение, вот тебе работа и рукам, и голове. А почему бы и нет?..       На третий день работа закипела с удвоенной силой. Еще несколько мастеров присоединились к рабочим, дело пошло быстрее. Урбенин, вдоволь получивший опыт ведения строительных работ еще у графа, спросил разрешения у Василия Алексеевича и теперь на полном основании руководил строительством, но не зазнавался — внимательно слушал советы местных плотников и вносил в чертежи необходимые поправки.