Варан

Под весом Донхека скрипнула кровать. Марк опустил его на тонкий матрас и тут же пересек комнату; под пальцами щелкнул выключатель. От яркого света они оба поморщились. Комната в первом попавшемся придорожном мотеле была маленькой и узкой, и больше двух человек в ней с трудом помещались. Если бы в мире остались мыши и крысы, их пронзительный писк был бы отчетливо различим в воцарившейся тишине. Донхек опустил ошалевший взгляд на покрытый бордовыми пятнами ковер. — Я наследил, — тихо проговорил он, и Марк, впервые с момента побега услышавший его голос, тут же развернулся. Крупные куски стекла они вытащили из ладоней Донхека еще в лесу, в кромешной темноте, но сейчас Марк видел, что покрытые кровью руки были испещрены мелкой крошкой. По пути пришлось выкрасть пинцет и перекись, ведь в личной аптечке Донхека были лишь бинты и шприцы. Марк бросил взгляд на первый луч поднявшегося над темнеющим лесом солнца. Сегодняшним утром светило не замерло в ожидании неизвестности у самой кромки горизонта. Марк не спал больше суток, но он все еще мог соображать, ведь по венам неизменно бежал адреналин. И все же в зеркале на входе в мотель он увидел собственное отражение, и шальной блеск в его глазах, как если бы Марка долгое время била лихорадка, ему совершенно не понравился. Хмыкнув, Марк ответил: — Не думаю, что это станет проблемой. Опустившись на колени перед ним, Марк аккуратно разложил аптечку. Звякнул пинцет, стукнулись друг об друга шприцы; воздух наполнился запахом перекиси, и Донхек недовольно сморщил нос. Выловив его пустой взгляд, Марк попробовал улыбнуться. — Скажи мне, если тебе будет больно, — попросил он. Донхек поджал пухлые губы. Осторожно прикоснувшись к его руке, Марк вгляделся в ладонь, насколько позволил желтоватый свет лампы над головой. Стекло переливалось бликами, и Марк, поддев кусок пинцетом, осторожно достал окровавленный осколок. Над ухом послышался недовольный хрип, но Донхек тут же пришел в себя. Казался странным тот факт, что прямо сейчас он храбрился, хотя до этого из них двоих именно Марк кичился силой, что физической, что психологической. С огромным трудом Марк разлепил сухие потрескавшиеся губы: — Все в порядке? — тихо прошептал он, не поднимая бледного лица. На мгновение израненные руки Донхека мелко затряслись в окровавленных ладонях Марка. Очередной кусок стекла звонко ударился прямо о дно железной миски. Донхек не ответил на его вопрос, и Марк тяжело выдохнул: — Я знаю, что ты не в порядке. Мне жаль. Я не должен был вести тебя в тот дом. Он старательно вытаскивал из вспоротых ладоней маленькие кусочки битого стекла, а Донхек, шумно выдыхая горячий вооздух прямо в макушку Марка, продолжил хранить паломническое молчание. Даже если ему и было нестерпимо больно, он это старательно скрывал — он только лишь кривил непослушные губы. Он не откроется Марку, ведь раньше ему приходилось строить из себя доброго, чуткого героя, а теперь Марк сидел перед ним на коленях и старательно выискивал мелкие осколки в окровавленной, пульсирующей плоти его ладоней. Марк попытался снова: — Все хорошо? — Замолчи, — сквозь плотно сжатые зубы наконец-то ответил Донхек. — Просто замолчи… Я, правда, так устал. — Я знаю, — выдохнул Марк. — Дай мне вытащить стекло из твоих ладоней. Потом ты поспишь. Донхек не возражал. Склонившись над ним, Марк вытащил несколько осколков. Его джинсы, над которыми безжизненно висели руки Донхека, были пропитаны рубиновой кровью. Третий день их одиночества подходил к концу. Марку же казалось, что он провел рядом с Донхеком много и много лет, и теперь он научился понимать его даже лучше, чем понимать самого себя. — Осуди меня, — тихо попросил он. Так тихо, что Донхеку пришлось приподнять голову и нахмурить тонкие брови. Марк тут же добавил: — Мне кажется, я знаю, о ком именно говорила та женщина. От боли Донхек слабо соображал, и потому на осознание слов Марка у него ушло несколько мгновений. — Марк… — выдохнул он, потому что начинали сдавать последние натянутые до предела нервы. — Я ничего не понимаю. — Я просто подумал, может, это избавит тебя от мыслей. — Признаться честно, я сейчас вообще слабо соображаю. Его кровавые пальцы бездумно коснулись линии челюсти Марка, прочертили рубиновую дорожку, пятна покрыли собой впалые бледные щеки. Донхек выглядел так, словно с минуты на минуту собирался потерять сознание. Марк выглядел не лучше него. Он приблизился и прижался к нему лбом, прикрыв глаза. Его дыхание было судорожным и горячим, и Марк инстинктивно опустил взгляд на его разбитые, раскрытые губы. — Это был Джено, — сказал Марк. — Я знаю, — просто ответил Донхек. Кожа его была горячей, ладони — липкими. От него пахло дождем и лесной грязью, страхом и паникой. С тех пор как они сбежали, уехали подальше от осколков упавшего дома, Донхек ни разу не посмотрел в его глаза, словно бы боялся увидеть все те жизни, что забрала глумливая смерть — ведь Марк был ее вестником. — Только не могу понять, почему он это сделал. Ты ведь не был его врагом. Я его вообще не знал. — Это как раз-таки тот вопрос, ответ на который я все еще не могу найти. Все пытаюсь нырнуть в воспоминания, но ничего не получается. Несмотря на мой отвратительный характер, Джено был одним из немногих, кем я дорожил. Я не сделал ему ничего плохого. — Я тоже думал, что не сделал тебе ничего плохого, — хмыкнул Донхек. — Но ты же меня все равно ненавидишь. Это не прозвучало укором, но Марк невольно вздрогнул. Донхек наконец-то отстранился от него; кожа его была бледная, словно бы лишенная всякой крови. Он был не просто уставшим — он был измучен неизвестностью, всем тем ужасом, что ему преподносил опустевший мир. Марк отпустил его руки только лишь для того, чтобы смочить ватный шарик антисептиком. От резкого запаха Донхек поморщился, скривив губы. — Он бы хотел тебя убить? — тихо спросил Донхек. Когда же Марк прижал к его израненным ладоням вату, пропитанную антисептиком, Донхек подавился криком. — Не знаю насчет желания, — также тихо ответил Марк. — Но он сможет. — Ты видел?.. Марк вскинул темную голову. — Как он убивает, — подсказал Донхек. — Нет, не видел. Но видел его жертв. Их было немного. Несколько торчков, которые оставляли под залог не деньги, а жизни. Хотя однажды ему попался один богач. Но там были какие-то крупные терки, я не вдавался в подробности. Донхек зашипел. Марк сменил уже несколько ватных шариков, но все еще не мог смыть подсохшую кровь. — Думаешь, все это время это был он? Марк разорвал тонкую ленту бинта, вцепившись в волокна зубами. Он мягко подхватил ладонь Донхека. Возможно, в оказании первой помощи он понимал столько же, сколько и Донхек, так что в каких-то местах бинты оказались столь расслаблены, что открывали вид на поврежденную кожу. — Он мог прийти ко мне домой и стоять у дверей. — Донхек оглядел работу Марка. Кое-где бинты уже пропитались кровью. Сам Марк поднялся на ноги и положил железную миску на покосившийся стол. — Мог понять, что мы обязательно поедем в торговый центр. Мог подкинуть ключи, чтобы мы нашли то письмо… — Письмо вызывает больше всего вопросов, — Марк обернулся и вцепился руками в края поверхности стола. — Ведь это значит, что Джено знает о нас с детства. Вот только я познакомился с ним после побега и никогда не рассказывал о прошлой жизни, а про тебя Джено мог даже не догадываться. Марк тут же задумался. И потряс темными локонами. — Нет, о тебе он знал, — сказал Марк. — Откуда же? — Я рассказывал. Донхек округлил пухлые губы. — О, — выдавил он. — Жаловался ему на меня. Это были не совсем жалобы, подумалось Марку. Это было восхищение, прикрытое завистью. Ведь сколько бы Марк не думал, что Донхеку все давалось слишком легко, на самом деле он лучше других понимал, сколько же парень вкладывал силы в каждое свое действие, будь то домашняя работа или имидж среди старшеклассников. Когда же Джено спрашивал, отчего же Марк так сильно ненавидел себя, парень отвечал, что винил в своей омерзительной жизни богов, но винить богов в неправильной, ошибочной судьбе было отличной возможностью смахнуть с себя всякую ответственность. — И все же он не мог знать о моем настоящем имени, — выдернув Марка из пелены задумчивости, сказал Донхек. Голос его был слабым и хриплым. — И не мог знать, что мы окажемся у ведьмы. — Он мог предположить, — Марк пожал плечами. Взгляд Донхека померк. Его плечи опустились, словно бы он потерял всякие силы. Марку было его жаль. Себя он не жалел, — ведь он был виноват, черт знает как, но все же виноват, о какой жалости к себе могла идти речь? Донхек не заслужил беспощадного мира. Не заслужил жить в нем, день ото дня угасая, утекая, как топленый воск. — Ты сказал осудить тебя, — напомнил Донхек. И тут же покачал серебристой головой. — Но я не смогу осудить тебя, Марк. Ты можешь сколько угодно говорить о том, что сам виноват в этом, но я все еще уверен, что приложил к его ярости руку. И, как мне кажется, нисколько не меньше тебя. — Ты не можешь меня осудить, потому что ты никогда никого не умел осуждать, — Марк только потом понял, с какой же болью он выдохнул эти слова. Донхек не был глух, не был слеп. Его взгляд скользнул по силуэту Марка, выцепил его до боли вонзившиеся в дерево пальцы, его дрожащие ноги, его ускользающее сознание в отблеске хрустальных глаз. — Я когда-то очень долгое время думал, что люди могут быть либо добрыми, либо злыми. — А потом? — А потом ты сказал, что ненавидишь меня. Я себе казался добрым. Все мне говорили об этом. Ренджун упрекал меня в безусловном доверии к каждому, в желании помочь всем людям вокруг меня. Но для тебя я был плохим человеком. И теперь я думаю, что иногда ты можешь ненавидеть человека только из-за отвратительного факта его существования. И это невозможно изменить. Кажется, мы с тобой долгое время отравляли жизнь Джено, и потому сейчас он не может нас пощадить. — Но… так издеваться над нами… Не сходилось. И Донхек это тоже понимал. Он вскинул руки, покрытые кроваво-белыми бинтами, и обхватил собственные плечи, словно бы ему стало холодно. На деле же Донхек боялся разнестись на кусочки. Мир пожирал его по крупицам — и все еще не мог насытиться. — Марк, — тихо позвал Донхек. Он, вероятно, думал, что Марк его не слышал и не видел, но Марк, на самом деле, только и делал, что смотрел на него да ловил его беспокойное дыхание. — Все же ляг спать со мной. Сегодня, пожалуйста… Мне кажется, я не засну иначе. И тут же он добавил, словно чего-то испугался: — Не бойся, я не буду приставать. И я понимаю, что ты терпеть меня не можешь… Серебристые локоны Донхека разметались по подушке. Потолок над ними был низким, деревянным — казалось, вытянешь руку и тут же коснешься перекладины. Только теперь Донхек понимал, как жутко он устал за невыносимо долгий день. Все его тело, натянутое, жестокое, словно бы вырезали из острых скал, способных заточенным ножом вспороть брюхо китов. — Марк, — тихо позвал Донхек, боясь, что Марк уже заснул. С его стороны доносилось бесшумное, спокойное дыхание. — Да? Донхек обернулся. Он лежал ближе к окну, и с его места он мог увидеть край безграничного неба. Ему казалось, что изгиб луны, больше похожий на кривую улыбку, беспощадно насмехался над их горем, жгучим, болезненным, пульсирующим в груди невыносимой тоской. И все же Донхек впервые почувствовал покой на душе, который так долго искал. Смахнув непрошенные слезы, он прошептал: — Скажи мне, если тебе будет больно. Марк посмотрел на него. И тут же понял, что Донхек провалился в беспокойный сон. Сам Марк не чувствовал усталости. Только душераздирающую боль. Он бы хотел сказать Донхеку о том, что ему жаль. Хотел бы признаться, что он ненавидел его от того, что чувствовал совершенно противоположное. Ведь Донхек — недосягаемый, и коснуться его Марк смог только в этом мире. Не просто задеть рукой его пальцы, не просто укрыть собственным телом, защитить от опасности. Но если Марк расскажет ему всю правду, Донхек заполучит неизмеримую власть над ним, — а Марк больше всего на свете боялся вновь оказаться запертым в клетке. Потянувшись вперед, Марк волнительно замер у его лица. Донхек не просыпался. Его тихое дыхание коснулось бледных щек. Лечь рядом с Марком и тут же заснуть, даже не сжавшись в комочек, означало полноценное доверие. Его серебристые локоны упали на лоб, на щеки, отросшая челка скрыла глаза. Но губы оставались обнаженными, мягкими, приоткрытыми, — запретный плод, слабость Марка, оказавшаяся никем не спрятанной и никем не опороченной. Несколько мгновений Марк собирался с силами. А затем, развернувшись к стене, провалился в сон. Утром Донхек проснулся в одиночестве. Едва приоткрыв глаза, он заметил смятые простыни и край отогнутого одеяла. Сознание только-только сбрасывало с себя туманный шлейф сонливости, — но Донхек тут же подскочил на кровати и схватился за одежду в том месте, где под кожей и костяной тюрьмой пряталось быстро бьющееся сердце. Паника сдавила горло. — Марк! — испуганно позвал Донхек. И тут же ему в ответ раздался спокойный голос: — Я не исчез. Донхек облегченно выдохнул и увидел, что Марк сидел на деревянном стуле возле стола и разбирал пистолет. Маленькие детали лежали на пыльной поверхности. Сам Марк держал в руке корпус оружия и протирал его темным куском ткани. Его волосы находились в беспорядке, одежда на нем была мятая и грязная, на джинсах Донхек заметил засохшие бурые пятна его же крови. Тут же в голову, как поток воды, хлынули воспоминания прошедшего дня. Донхек поморщился и рухнул обратно на кровать. — Я так испугался, боже, — прошептал Донхек и закрыл лицо ладонями, скрытыми под потемневшими от крови лоскутами бинтов. — Больше так не делай. — В следующий раз обязательно буду до последнего лежать на кровати и ждать твоего пробуждения, — хмыкнул Марк. — Наверное, видеть мое лицо по утрам похоже на благословление. — У тебя красивое лицо, — задумчиво ответил Донхек. Он тут же приподнялся на локтях. Марк неизменно протирал корпус пистолета, словно бы он не слышал тех слов, что Донхек обронил случайным образом. Но он был все еще прав; даже несмотря на то, что на утро четвертого дня Марк выглядел больше как побитая собака, он все еще оставался красив. Он всегда был красив. Просто прежде Донхек не смел рассматривать его с другой точки зрения. С той точки зрения, с которой он всегда боялся рассматривать парней. С той точки зрения, с которой его друзья рассматривали девушек. Марк все же ответил тихое «спасибо», но Донхек увидел, что кончики его ушей сделались красными. Его взгляд упал на разобранные детали пистолета. Донхек был таким же — разобранным, разнесенным на части, потерявшим необходимые детали. Только вот умелые руки Марка не могли собрать его воедино, и потому Донхек с завистью посмотрел на оружие. — Может быть, — просьба была глупой и неуместной, но Донхек решительно продолжил, — может быть, ты научишь меня стрелять? Марк замер. — Ты уверен? — спросил он. И тут же расслабился, выдохнув. — Конечно, тебя нужно научить стрелять. Я видел, что ты бросился под того монстра, но у тебя не было никакой защиты. Будет лучше, если ты овладеешь пистолетом. — Я не думал о собственной безопасности, когда оттолкнул тебя, — признался Донхек. — Я просто… не хотел, чтобы он напал на тебя. О себе я как-то не подумал. — Вот и твоя проблема, — подсказал Марк. — Ты о себе вообще не думаешь. — Эй! — воскликнул Донхек и скомкал в руках одеяло. — Ты ведешь себя, как герой. — Марк покачал головой. Он медленно собирал пистолет; механизмы, вставшие на места, издавали звон. — Что в том мире, что в этом. Но всем не помочь, Донхек. У тебя жизнь одна. Будет разумно, если ты оставишь ее для кого-то другого. И уж точно будет разумно, если ты не пожертвуешь ею ради меня. — Ты просто не хочешь, чтобы тебя кто-то спасал. Потому что ты привык делать это самостоятельно. — Может быть, я просто знаю, что смерть ходит за мной по пятам, как влюбленная девочка, потерявшая всякий разум. — Нет, — Донхек поморщился. — У смерти любимчиков не бывает. Это жизнь может и золотом одарить, и талантом. А смерть слепа и глупа, и забирает без разбора. Если же она придет за тобой, то, вероятно, оттого, что ты не смог должным образом от нее убежать. Марк резко дернул затвором. Донхек вздрогнул от оглушительного звука, и впервые он почувствовал, как в его вены беспричинно хлынул страх — липкий и горячий, и его послевкусие осталось на языке протухшей кровью. Идея обучиться искусству стрельбы уже не казалась столь необходимой. Было непонятно, как Марк мог так беспечно относиться к оружию; вот он лениво достал магазин, вот выронил из рук несколько пуль, вот раздраженно полез под стол за ними. Оружие не могло простить себе подобного отношения. Придет время — и оно обязательно отомстит. Во дворе мотеля было тихо и холодно. Донхек был уверен, что даже в человеческом мире здание оставалось пустым, практически заброшенным. В трещинах в асфальте пророс мох, в некоторых комнатах не горел свет, сколько бы Марк не пытался бить по выключателям. Остановившись, Донхек вскинул голову и подставил лицо теплым лучам проснувшегося солнца. Он боялся, что однажды солнце не поднимется вовсе — даже не застынет на горизонте, — и им придется влачить дальнейшее существование в кромешной темноте. — Как хорошо, что в мотеле оставались одни пьяницы, — раздался приглушенный голос Марка. — В автомате только пиво в жестяных банках. Донхек обернулся к нему. У будки регистрации — маленькой пристройки возле основного здания, — жужжал автомат с напитками. Марк сидел на корточках и складывал в оттянутый низ футболки холодные банки с алкоголем. Поднявшись, он подошел к покосившему теннисному столу, выставленному на улице, и разложил мишени. Впервые со дня пропажи всего человечества, — хотя Донхеку казалось, что на самом деле это они с Марком пропали для всего человечества, — парень почувствовал, как его губы растянулись в теплой улыбке. Это была первая улыбка за четыре дня, которая беспричинно появилась на его лице. Ею Донхек не скрывал боль и не мог орудовать, чтобы расположить к себе Марка. — Вот, возьми, — Марк вложил в его израненные ладони обычные беспроводные наушники. — Выстрелы будут громкими, не повреди слух. Теперь встань по-другому. Его пальцы коснулись его плеч, затем талии и бедер. — Крепко держи пистолет, — оружие в руках Донхека было непослушным. — Еще крепче. После нескольких выстрелов могут заболеть пальцы. Готов? Стреляй. Отдача врезалась в израненные ладони, Донхек зашипел от острой боли. Наушники лишь ненамного приглушили выстрел. Когда же Донхек посмотрел на банки, все они стояли на месте. — Ох, — выдохнул Марк. — Еще раз? Еще и еще, пока пальцы не заболели, словно бы их безжалостным образом изломали. Пока студеный ветер не заставил дрожать хрупкое тело. Пока от звонких выстрелов не разболелась голова. Пока от нескольких банок не осталась лишь лужа алкоголя, от которой поднимался резкий кислый запах. — Застрели меня. Донхек тут же испуганно развернулся и опустил оружие. Марк вскинул бровь и удивленно посмотрел на него. Кажется, он собирался вскинуть руки, ведь пистолет все еще находился во власти Донхека, а владеть грозным оружием означало владеть чужими жизнями так, как тебе того хотелось. — Ты что-то сказал? — неуверенно спросил Донхек. Марк покачал головой. Донхек все смотрел и смотрел на него, разглядывая черты давно знакомого лица. И тут оно начало преображаться. Потемнело, осунулось, щеки впали, под глазами пролегли глубокие тени. Морщины были похожи на паутину трещин на матовом стекле. Прежде бездонные карие глаза поблекли, потухли, наполнились озерным илом, выцвели до цвета молочного шоколада. Донхек шокировано отпрянул и выронил пистолет. Откуда-то он уже знал, что должно было случиться после, словно бы подобное знание было заложено в нем с самого детства. Вроде тех знаний, что каждый день начинается с восхода солнца, а зимой обязательно выпадет снег. Донхек зажмурился. И все же он заметил, как преобразившееся лицо Марка потемнело от крови.