Между нами

      — Сань, если ты не встанешь, я тебя оболью. Не придешь к Данилычу на матанализ — к лабораторке не допустит.       Открываю глаза, но сразу закрываю — светом будто режет извилины в мозгу, а от голоса Вадима, моего соседа по комнате, еще и тошнит. Я лежу на кровати в зашнурованных высоких ботинках, джинсах и в кожанке на голое тело — таким меня вчера чудом пронесли мимо комендантской будки на входе в общагу. Повезло, что Цербер спал.       — Я подох, — говорю, с трудом ворочая языком. — Так и передай.       — Смерть — не причина для освобождения от пар Данилыча, — отвечает Вадим, запихивая тетради в рюкзак.       Боженахуй, что вчера было? Помню только, как мы закатились на хату к Вальке из параллельной группы нашего родного физмата, отмечали днюху — не знаю чью, пили пиво и играли в фанты. Почему я ужрался до невменяемости — вопрос, как и куда делась моя майка. Я тянусь к бутылке с водой на столе, смотрю с грустью на одетого и причесанного Вадима, вспоминаю, что душ уже закрыт — с десяти и до шести вечера их запирают, кто не успел с утра, тот чешется и воняет до поздней помывки. Скребу двухдневную щетину на лице, осознавая со всей отвратительной ясностью, что сегодня это буду именно я.       — Вали, я не пойду, — говорю. — Хоть исключат, пускай, не могу.       — Ладно. Как-нибудь отмажу тебя, — Вадим надевает мокасины. — Не забудь сходить потом к коменданту за бельем, у нас же сосед новый сегодня.       — В рот ебал соседа этого. Надо — сам пусть идет.       — Сань.       — Ладно. Пиздуй уже.       Оставшись в блаженной тишине, я задергиваю шторы, сдираю шмотки и лежу в одних трусах, прикладывая к голове прохладную пока бутылку. Вчера наш доблестный блюститель порядка, Василь Палыч — комендант, заявил, что к нам подселяют нового жильца. Причем даже не с нашего факультета, а с языкознания или хуй пойми как оно там, из общаги другого корпуса, что само по себе было каким-то блядским ноухау. Парня переселяли по каким-то особым обстоятельствам. Пораскинув мозгами, мы с Вадимом решили, что это будет стопудов долбоеб, с которым никто не уживается, но нам переживать было точно не о чем: Вадим ходит в секцию плавания и лупит с ноги как кенгуру, а я отбитым был давно. С момента, когда впервые смог выхватить из рук отчима армейский ремень, которым меня с детства охаживали за любую провинность, и выкинуть его в окно. Примерно тогда же я начал прибухивать время от времени, курить, шаболдаться с телками, но и вкалывать успевал на разгрузках, накопив еще в школе на хоть и подержанный, но достойный мотоцикл. На первом курсе я, также подрабатывая, сдал на права, пригнал свою детку к общаге и оставлял на преподской парковке, где меня знали все охранники — стреляли сиги. На татухи еще хватило, кстати, а язык мне прокололи бесплатно, по знакомству, девчонка из того же салона, которая одно время активно подкатывала ко мне буфера.       Сплю я до самого вечера, оживаю с трудом, вспоминая о белье, и плетусь в комендантскую.       — Глафира Никаноровна, выдайте голубчику бельишко! — орет Цербер, шелестя газетой, и из соседнего кабинета доносится громоподобное:       — Иду-у-у-у!       Глафира Никаноровна, заведующая бельем, пропусками и ключами от прачечной и гладильни в одном флаконе, щуря поросячьи глазки и поглядывая на меня знакомым масляным взглядом, наклоняется над ящиком комода.       — Да где ж они, туды ж их! — бормочет она, охая.       Сквозь ситцевое тонкое платье проступают желеобразные очертания рыхлого целлюлитного филея, я закрываю глаза, сглатываю и упираюсь лбом в косяк. Поневоле вспоминается рассказ Тёмки-третьекурсника о том, как он пялил ее ночью в прачечной, упиваясь Кустодиевскими красотами. Мне такого точно не понять, я ведь всегда худышек любил, причем маленьких и миленьких, переносных даже.       — Нашла! — Глафира Никаноровна протягивает мне стопку желтоватого постельного. — Если что надо, зови, Сашок.       — Спасибо вам, обязательно, — выдавливаю я и иду к лестнице.       Вадима еще нет, нового соседа тоже, душ наконец открывают, и я стою под прохладными скупыми струями, в который раз обещая себе, что вот так, по-скотски, пью последний раз. Когда я, обмотавшись полотенцем, захожу в комнату, у порога стоит новый сосед — высокий худой парень с темными прямыми волосами ниже плеч. По остроносой, беличьей какой-то, мордахе и темным умным глазам сразу видно — гуманитарий.       — Чо стоишь, — киваю я на свободную кровать. — Вот твое место, у окна. Я белье принес уже.       — Да я… со своим, — говорит тот неуверенно, смотрит на меня понедолгу, но несколько раз подряд. — Спасибо.       Я сажусь на кровать, стягиваю с себя полотенце и начинаю вытирать голову.       — Тебя как зовут, сосед? — спрашиваю, пока он аккуратно расправляет на кровати цветастую простынь.       — Лель, — отвечает он. — Хочешь, паспорт покажу. Родители-староверы назвали, я менять не стал.       — Заебись, — фыркаю я. — А меня Саней. Еще Вадим, он позже припрется. За что тебя к нам сослали? Подрался с кем?       — За домогательства, — отвечает сосед веско, и руки его на секунду замирают на наволочке.       — Ты кого-то домогался? — давно меня так ничем не удивляли.       — Меня. Я попросил о временном переселении в вашу общагу, потому что этот человек живет в нашей, напротив моей комнаты, и декан вошел в мое положение.       — Так у вас же тоже два крыла — мужское и женское, как вы могли… — я смотрю на длинные ноги, затянутые в облегающие джинсы, серебрянные полоски колец на пальцах, проколотые вверху уши. — А, понял.       — Если тоже будешь абьюзить, пожалуюсь коменданту, — спокойно, видимо привыкнув к подобной реакции, говорит Лель и вызывающе долго не отводит глаз.       — Да нахуй оно мне надо. Своих дел нет? Главное, не ебись в нашей комнате, а остальное меня не касается, — отвечаю я искренне.       — Ты серьезно сейчас? — не менее искренне удивляется тот.       — Ну да. Чо такого? Светское государство, хули.       Вспомнив, что сижу я все еще голым, нашариваю среди штанов трусы и пока я это делаю, сосед тактично отворачивается к своей сумке с вещами. То ли он пока осторожничает, то ли в самом деле такой тихий, но поладить с таким, думается мне, не сложно. Лучше спать в одной комнате с геем, чем с конченным пидарасом, который не меняет носки неделями и забывает жрачку на подоконнике. Этот хотя бы чистоплотный, видно по холеным рукам и ухоженным волосам. Взгляд, правда, затравленный, будто куснет, стоит руку протянуть, но зачем мне это надо? Если не трогать меня, я тоже очень спокойный человек. До первого принципа.       Когда приходит Вадим, Лель — боженахуй, это ж надо было так изъебнуться с именем, — немного отмораживается, на вопросы все отвечает вежливо и адекватно. На меня, впрочем, все равно косится.       — Да ты на него не обращай внимания, — хмыкает Вадим. — Он всегда такой типа самый четкий пацан на районе. Не боись, не сожрет.       — Спасибо, Вадь, на добром слове, — говорю я.       Мы болтаем еще о чем-то ерундовом и ложимся спать. Вадим вырубается, как всегда сразу, а я вот ворочаюсь, и так за день бока отлежал. Сдаюсь в итоге и иду на кухню, где в темноте нахожу на подоконнике банку из-под кофе — пепельницу. Слышу сзади, как шлепают по полу тапки.       — Заходи, только тихо, Глафира наша по этажам, бывает, шаболдается, — предупреждаю я негромко. — Тоже не спится?       — Да, — отвечает Лель и опускает глаза на пачку сигарет, а я протягиваю ему одну и подкуриваю.       — Бля, первый раз что ли? — спрашиваю, наблюдая, как он давится дымом и кашляет. — Вот ты бестолочь.       На нем только майка и трусы, в фонарном свете под глазами хорошо заметны круги.       — Совсем все хуево? — интересуюсь я.       — Совсем.       — Тогда давай еще по одной. Я научу.       Лель кивает и сжимает в пальцах новую сигарету. Красивые пальцы.       Почему его домогаются, становится понятно при более подробном знакомстве. У нового соседа заебатая фигура — узкие плечи, прямая спина, подтянутая задница и длинные ноги. Сзади можно перепутать с худой девчонкой, но в основном из-за волос. На мордаху симпотный, тоже стоит признать, однако не в этом всем дело — у него кошачьи повадки. Как он сидит, как двигается, как смотрит всегда немного исподлобья и сбоку, делает вид, что ты ему совсем не интересен, но замечает все, что делаешь. Видно, что привык держать себя немного высокомерно, хоть сейчас и подавлен. Я пытаюсь представить себе, как он смеется, но у меня не получается.       Вадим уезжает на выходные — половина субботы и воскресенье — к сестре, и я остаюсь с соседом. Выходные — прекрасное время провести их за компом, играя онлайн, и не сразу замечаю, как возвращается Лель. Падает на кровать мордой вниз и так и лежит, пока я не встаю и не потягиваюсь.       — Эй, ты чо там, живой? — спрашиваю.       Он привстает на локтях, протягивает мне свой телефон и говорит:       — Даже если буду просить — не отдавай мне, — и снова зарывается в подушку.       Я смотрю на него некоторое время, потом понимаю, что он попросту уснул, и возвращаюсь к своему занятию. Около полуночи на экране айфона высвечивается сообщение:       «Ты не занят?».       Денис.       «Эй, ты спишь?».       «Зай, я же знаю, что не спишь».       «Я соскучился по тебе».       Телефон вибрирует звонком, я кладу его в карман штанов, чтоб не отвлекал, и очень жалею, что не могу ответить за другого человека — «А не соснуть ли вам, сударь, хуйца?».