Между нами

      Лелю пить нельзя. Но понимаю я это слишком поздно, потому что он трясет меня за грудки в темной подворотне, пока я охреневаю от того, как ему с его комплекцией удалось меня сдвинуть с места. Никогда бы не подумал, что человека может так сорвать с катушек.       Всю неделю он ведет себя так тихо, что я даже не всегда замечаю его присутствие. Вадима трудно было не замечать — тот орал, чтоб я прикрутил своих сокомандников в скайпе, шумел сам, роясь в шкафу, трендел по телефону со своей девушкой. Лель большую часть дня отсутствует в общаге - на парах, как и я, а вечером, пока я прожигаю жизнь в вечном онлайне, занимается подготовкой к своим контрольным точкам и курсовой. Со мной почти не разговаривает, с Вадимом, когда тот объявляется, чуть больше, но так же неохотно. Телефон в руки не берет, но тот лежит всегда в зоне его видимости и на экране то и дело высвечиваются сообщения.       — Почему ты его не заблокируешь? — интересуюсь я, замечая в очередной раз его нахмуренные брови.       — Если заблокирую — начнет приходить, — отвечает он. — Было уже.       — Как придет, так и уйдет, — говорю я уверенно. — У нас тут не ваша гуманитарная шарашка, у нас сразу в морду бьют.       Лель смотрит на меня со смесью удивления и досады — похоже, он из тех людей, которые считают, что любой конфликт можно разрешить на словах.       — Не стоит, — перелистывает страницу учебника, отгораживаясь ею от внешнего мира.       На неделе я пропускаю пару учебных дней потому, что вписался в очередную подработку на стройке, в общагу заваливаюсь перед самым закрытием, сразу в душ, бутерброды и — спать. В субботу вечером Вадим не уезжает, зовет с собой на «посиделки» (поебушки) к девчонкам с нашего физмата, которые живут вшестером в трешке.       — Бухло самим нести? — спрашиваю я.       — Обижаешь, — улыбается Вадим. — От нас — только мы. От них — все остальное. Пирожки обещали и кексы.       — Ради пирожков можно и пойти, — я поворачиваюсь к Лелю. — Ты тоже пойдешь.       — Зачем? — спрашивает тот, поднимая голову от конспекта.       — Затем, что скоро пальцы сотрешь со своей писаниной. Познакомишься с другой группой. Пошли, не еби мозги.       Почему я так странно реагирую на его руки? Никогда же раньше не было такого, что я мог бездумно смотреть на что-то, любуясь, как выразилась бы моя мамаша-учителка, совершенством форм. Ладно грудь, задница, спина, а тут… руки. Причем мужские, хотя у женщин таких и не встретишь, а если встретишь, то они смотрелись бы несуразно — слишком длинные пальцы и узкая ладонь.       — Но я не хочу, — говорит он. — У меня еще лабораторная.       — Завтра воскресенье, — напоминаю я. — Успеешь. Пошли.       Пожимая плечами, Лель снимает с вешалки у двери куртку и застегивает ее, откинув назад волосы, а Вадим поднимает бровь в знакомом выражении. Я делаю вид, что вопроса не понял. Я и сам не смогу объяснить себе, почему мне так принципиально вытащить из комнаты нашего соседа.       — Только не говори, что ты гей, — произносит Вадим, запирая дверь. — Не расстраивай девчонок.       Девчонки ждут нас за накрытым столом, будто Новый год собрались отмечать, накрашенные и одетые демонстративно не празднично, в «домашнее», но очень откровенно. У кого-то сквозь майку проступают соски, у кого-то она «случайно» сползла с плеча, кто-то надел короткие шорты. Над поясом тоже случайно, разумеется, в свою очередь виднеются резинки стрингов. Приличные здесь только двое — Олька и Дашка, но они сидят на кухне недолго, отправляясь по комнатам — спать.       Любая баба сразу видит — кто соперница, а кто лохушка. Так же и мужики видят — кто сразу даст, а кто еще поломается. Света, липнущая ко мне сбоку, все время цепляющая под столом колено, даст сразу. Нинка, подкладывающая Вадиму салатик, — поломается, набьет сначала цену, а потом сама же и полезет. А вот Любке, подпившей и смелой, умудрившейся влезть к Лелю на колени, сегодня точно не повезет. Впрочем, держится тот подобающе, придерживает ее за талию, чтоб не наебнулась в гортанном смехе, вежливо улыбается и иногда даже отвечает.       — Ваш новый сосед совсем бука, — хихикает Любка, по-детски болтая ногами в тапочках. — Ничего не ест.       — Спасибо, я не голоден, — отвечает он так богемно, так по-питерски, что Любка зависает.       — Какой интеллигент! Не голоден! А пить будешь?       — А что есть?       — Вино, коньяк, водка.       — Водка.       Честно сказать, я ожидал другого ответа. Отказа, поскольку такие возвышенные птички дешевое пойло не глушат, тем более водку. Вадим, пропустив с нами по одной, самоустраняется с захмелевшей Нинкой, я вспоминаю, что обещал себе не нажираться, и от второй отказываюсь. Лель, наоборот, глотает стопку за стопкой, даже не закусывая, пока хихикающая Любка плетет ему из отдельной пряди тонкую косу.       — Пошли покурим, — шепчет на ухо Светка, елозя по колену под столом вспотевшей ладошкой.       — Не хочу, — отвечаю я, вглядываясь в пустые карие глаза напротив.       — Ой, ну и сиди, — обижается Светка, вылезает из-за стола и плетется на балкон.       В комнате за стенкой включается музыка — Нинка, видимо, сдалась под напором. Лель, звякнув стеклом, опрокидывает в себя очередную порцию алкоголя. Поднимаясь, я вынимаю из его пальцев рюмку и говорю:       — Пошли. Вадик тут до утра похоже, а мы и так засиделись.       — Как? — приходит в себя Любка. — Уходите уже?       — Общага через час закрывается. Спасибо, что позвали.       Лель надевает куртку, сует ноги в кроссовки, заправляет шнурки и выходит первым. Шагает к лифту уверенно, будто и не он высосал почти бутылку в одно лицо, прямо, но в самом лифте опирается плечом о стенку с таким шумом, точно еще чуть — и свалится. Я закуриваю в подъезде, протягиваю ему, и мы идем по аллее под мигающими блеклыми фонарями все так же молча. Можно, конечно, взять такси, но до общаги всего ничего, с полчаса пешком.       — Ты, блядь, может выговоришься уже? — произношу я, не выдерживая. — Люди обычно так и делают.       — А я не хочу, — отвечает он сравнительно спокойно. — Мне легче не станет.       — Ты пробовал?       — Да. Ну вот что ты мне скажешь? Ты в мою шкуру не залезешь, радуйся, что у тебя все заебись. Если раздражаю своим унылым видом — потерпи пару месяцев, летом уеду к родителям и до осени не увиди… мся.       Он останавливается на минуту, трет переносицу костяшкой, а затем снова шагает дальше.       — Я не это имел в виду, — замечаю я. — Скажу честно — у меня такое впечатление, что ты в один прекрасный день возьмешь и выпилишься. Не хотелось бы такого исхода.       — Тебе что? Я всего лишь событие в твоей жизни, как и любой человек. Может и выпилюсь, ты сначала охуеешь, а потом, через пару лет, когда тебя спросят обо мне, скажешь — а, это вы про того долбоеба, который повесился из-за пиздостраданий? Ты же так обо мне думаешь?       Я оказываюсь в замешательстве после этого заявления, ведь именно так я о нем и думаю сейчас. Как о пиздострадальце, который готов весь свет перечеркнуть только потому, что у него не ладится личная жизнь.       — Как ты уже сказал, ты всего лишь событие в моей жизни, — произношу я. — Но и то, что сейчас происходит в твоей — тоже всего лишь событие. Не знаю, что там у тебя творится, но загоняться до такой степени — бред. Оно того не стоит.       — Какие вы все дохуя умные! — восклицает Лель, когда мы приближаемся к повороту. — Все у вас всегда так просто! Легко! А если не могу я?.. Не получается? Не умею я сильным быть и не умел никогда? Что мне делать?       Мы одновременно шагаем в темноту арки, и он вдруг мертвой хваткой цепляется за мою футболку в расстегнутой куртке и прижимает к стене. Немного ниже меня, но это его не останавливает.       — Эй, спокойно! — рычу я пока негромко, а он умудряется трясти меня и шипеть со злостью:       — Лезете вечно со своими гребаными советами! Если тебе везет в жизни и ты такой позитивный человек, это не значит, что у меня тоже скачут радужные пони! Я не умею так легко отпускать людей, не умею быстро забывать, не умею жить в одиночестве! Там, где ты прогнешься, я сломаюсь! Понимаешь, сука ты тупая?       — Тормози, — я наконец разжимаю его ледяные пальцы и тоже встряхиваю. — В себя приди, герой! Отхватишь сейчас и не заметишь как, не выводи меня.       Он вырывается, шагает слишком резко и спотыкается о выщерблину в асфальте, которую я всегда обхожу. Падает на руки и успевает выставить колено, поэтому все оборачивается минимальными потерями — скорее всего, синяком и содранной кожей.       — Отъебись от меня! — отпихивает меня, когда я пытаюсь помочь ему встать. — Не нужна мне твоя жалость с барского плеча!       — Ты больной! — меня откровенно кроет. — Да нахуй ты мне вообще сдался!       Я выхожу во двор и вроде бы направляюсь дальше, в сторону своей общаги, но оборачиваюсь за каким-то хуем. Проходит минута, две, никто из темноты так и не появляется, и я, сплюнув, иду обратно. Лель так и сидит там же, где мы расстались, рядом с выщерблиной в асфальте, размазывая разодранными руками по лицу грязь и сопли.       — Блядь, заебал ты меня сегодня, страдалец, — говорю я, с силой дергая его вверх за локти. — Вставай давай! Хер я тебя еще возьму куда!       — Я не просил меня брать! — отвечает он, вырываясь, но уже вяло.       — Все у вас драмы какие-то. Что, не выебали тебя, вот и выделываешься?       — Заткнись лучше.       Мы идем по пустому двору, распугивая шныряющих по кустам ошалевших кошек. Лель вытирает ладони о джинсы, я вздыхаю, распечатываю новую пачку и протягиваю ему, а он берет, хоть и не сразу.       О таких как я говорят — купила баба порося. И если у меня нет никаких проблем, то я их обычно нахожу. В школе, если кто-то бил стекла или ломал беседку, первым делом искали меня, однако и за девчонок первым всегда заступался я, заимев себе к выпускному классу репутацию хулигана с большой душой. Эдакий Серёжка Есенин, правда, не блондин. С шестнадцати в семье стал главой снова я — отчим запил, скурвился, поехал по статье, о которой чужим людям рассказывать не принято, поэтому и продержался в местах не столь отдаленных недолго. В память от него остался портсигар и свадебные фото. Мать с тех пор слушалась меня, принимая важные решения, и это отношение к женщинам и к миру в целом — бережливое и ответственное — я перенес во взрослую жизнь. С первого курса группа поняла, что мне можно доверить сложные дела, вроде уламывания препода на пересдачу, и если не получалось у старосты, то посылали всегда Саню. Не знаю, что находили во мне эти взрослые люди, но разговор у нас всегда получался спокойный и человечный, с прилагающимися компромиссами. Так же получалось и с Лелем, который как-то неожиданно вошел в мою зону ответственности.       Когда мы оказываемся в комнате, он скидывает у порога обувь, ложится на кровать и подтягивает колени к груди. Я, не включая свет, тоже раздеваюсь и смотрю, как один за другим всплывают и гаснут сообщения на экране валяющегося на его подушке телефона.       — Заблокируй уже! — говорю с нажимом. — Или тебе нравится чувствовать себя жертвой? А так сначала и не скажешь, что нытье — твоя вторая натура.       — Заблокирую — припрется в универ, — произносит Лель безэмоционально.       — У тебя пары когда заканчиваются в понедельник?       — В пять.       — Значит приеду за тобой.       Он поворачивает голову и моргает из-за спутанных прядей.       — В благотворительность охота поиграть? — спрашивает язвительно.       Я, хватая его руку, прижимаю палец и снимаю блокировку, отыскивая номер в сообщениях и отправляя его в черный список. Лель хмыкает:       — Ты всегда такой наглый?       — Только когда вижу медуз вроде тебя, которые позволяют вытирать о себя ноги.       Я его почти презираю за бесхребетность. Но еще хуже то, что начинаю жалеть.