Aequat causa effectum

За окном вагона неслышно ложился на замершую землю снег - мягкий, вкрадчивый, пушистый. Он окутывал предметы, стирая острые углы и грани, поглощая своей безмерной тишиной все звуки - от нервного дребезга семафора при шлагбауме до еле уловимого покашливания станционного смотрителя. Купе на двоих, сейчас являющееся омутом одиночества, полнилось синевато-серой мглой, обнимавшей за плечи и шепчущей у виска. Ни единого блика света не нарушало эти молчаливые сизые сумерки, обвенчанные со снегопадом, и даже наглый лучик коридорных ламп, пытающийся просочиться под дверь купе, бессильно утыкался в брошенный у порога кашемировый шарф. Граница, Рубикон - дальше нельзя. Никому и ничему. Поезд стоял; порядком выцветший график движения под засиженным мушками стеклом на стене коридора гласил, что это Вековищи, и что техническая стоянка здесь - два часа. На этом забытом всеми богами полустанке не сажали новых пассажиров - вокзал был закрыт несколько лет назад, и его ослепленная, искалеченная туша темной грудой громоздилась где-то за краем видимости из окна. От нее всегда неявно пахло гарью, и всегда же исходило ощущение неназванной, зыбкой, но ощутимой кончиками нервов угрозы. Не все мёртвое - мертво. Сидящий за столиком и упирающийся подбородком в сплетенные пальцы мужчина в мундире Штаба знал это слишком хорошо. Местами на собственном опыте. В какой-то из безымянных метров снегопада вагон вдруг вздрогнул и будто бы просел, принимая в себя нечто тяжелее тверди земной. Плеснулся в узорчатом хрустальном стакане остылый чай и качнулась, словно подмигнув, полупрозрачная лимонная долька. По бледному, как нетронутый, только что выпавший снег лицу сидящего заскользили синеватые тени. Дохнуло из ниоткуда давней гарью забытых пепелищ, и - дверь в купе откатилась в сторону, впустив в себя сгусток дёгтя. Именно так ощущалось то, что стояло сейчас на пороге темным силуэтом без лица, занимая всю ширину дверного проема. Мужчина за столом не реагировал никак, продолжая смотреть прямо перед собой - на лежащий на столике брегет с узорчатой крышкой. - Приписан к Вашей миссии для огневой поддержки и охраны, Милорд, - свинцовым ядром по паркету прокатился голос, от которого сизая синь пошла неумолимыми трещинами, грозя бесславно развалиться на куски и истаять на нелепые сны и вдохи без выдоха. Сразу вслед за этим на столик угрюмо и с долей наглости был шлепнут слегка отсыревший пакет из серой, откровенно дешевой оберточной бумаги, перевязанной крест-накрест бечевкой. В месте пересечения линий кляксой венозной крови темнела знакомая печать Штаба. Повисло молчание, покачиваясь, как удавленник, забытый в петле по недосмотру рассеянного палача. Потом Милорд словно бы через силу коснулся конверта. Он оставлял на пальцах влажные полосы, а его содержимое беззвучно гудело растревоженным осиным ульем. Ничего хорошего там не было и быть не могло. - Я - Маршал, - отрекомендовался вновьприбывший, и без приглашения опустился на сиденье напротив. Снег дотаивал на его серой шинели, оставляя более тёмные пятна, как дыры от пуль. И это ему неизъяснимо нравилось, хотя, казалось бы... - Значит, вот как, - в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь, изрек тот, кого именовали Милордом, прикрыв глаза. Клин мутноватого жёлтого света из коридора его откровенно раздражал, но тянуться к двери мимо... этого... Маршал, что каменным гостем сидел поблизости, положив на колени руки в изрядно потрепанных перчатках, оставлял ощущение Морры наоборот. От него словно растекалась горячая смола, плавя предметы и слова, превращая их в аморфные глобулы, сливая воедино в каких-то химер, пасынков доктора Моро. - Значит, вот так, - покладисто согласился Маршал, хотя в его рокочущем голосе промелькнула конкретная насмешка. И потянулся к выключателю, чтобы зажечь свет. В их купе настойчиво и в некотором роде вызывающе пахло куриным супом с лапшой. Этот домашний, из маленьких кухонь затрапезных квартир, запах заставлял Маршала недовольно ворочаться, словно разбуженного внеплановой оттепелью посреди зимы медведя. Подтекавший из-под двери желтоватый тусклый свет коридорных ламп сплетался с ним в единое целое некоей посконной ностальгии. Даже Милорд, который читал у столика газету, медитативно вращая ложечкой в стакане давно остывшего чая - и тот отвлёкся от информационных сводок с действующих фронтов и повёл носом слева направо: - Может быть, навестить здешний пищеблок на предмет обеда? Я как-то даже соскучился по скромному быту казённых столовых и кухонь в казармах при нашем Штабе. А ведь там наверняка макароны будут звёздочками. В этом супе. - Вам что, на погонах звёздочек не хватает? - немедленно рассыпал сноп сизых искр Маршал, очаровательно скалясь. В полумраке купе отчётливо запахло палёным. Милорд сделал скучное лицо: - Ну, звёзд с неба мне никто не предлагает, равно как и отвести к самому краю Вселенной… приходится собирать их на работе… а Вы свои, я смотрю, все раздарили в ходе дамско-завоевательных действий?.. - и он кивнул на плечи серой шинели Маршала, с которых были спороты все знаки отличия. Осталась только пара суровых черных ниток. Маршал ощутил, что плюшевое сиденье под ним начинает обугливаться чётко по периметру седалища: это был откровенный удар под дых. Он не мог вспомнить, когда в последний раз был с женщиной, да даже прикасался к ней - не считая, естественно, переворачиваемых трупов жертв войны... или убийства бывших однополчанок, предавших все его идеалы. Он приучил себя не желать, и запер эту часть огня в отдельный бункер с асбестовыми стенами и дверью из вольфрама, и верной женой его было оружие, а коварной любовницей - чужая смерть. Он теперь даже представить себе не мог, что кого-то целует… - Давайте не будем об... этом, - тяжело, будто переворачивая во рту пушечные ядра, выговорил наконец Маршал. Выковырнул из кармана шинели кисет с махоркой, собираясь забить самокрутку и выкурить её в два затяга на ближайшем полустанке, а то и в тамбуре, насрав на вопли проводницы. Неизящно, но правда. Он так и не снял верхнюю одежду, хотя прошло уже несколько часов с его погрузки в поезд. Маршала невольно коробило при мысли о том, что этот надменный тип, к которому его приставили, может увидеть под тонким батистом его блузы. Ладно бы татуировки, а вот если… а Милорд увидит. Это так же точно, как то, что через триста миль на Север в их вагоне замёрзнет толчок, и его придётся проливать кипятком из титана... Маршал даже мысленно избегал обозначать свою проблему, уводя цепочку рассуждений по широкой дуге в область понятного и сугубого поездатого быта. Слишком уж пристальные свинцовые сумерки концентрировались во взгляде его соседа по купе, обращая его в хирургический скальпель, взрезающий слабую плоть и выпускающий на волю все тёмные смыслы. - Давайте, - равнодушно уронил Милорд, перевернул страницу и вновь уткнулся в свою газету. Он не спешил. Лучшее оружие охотника - его терпение. - Знаете, всю дорогу меня преследовало ощущение, что именно этого - и ничего иного - нам даже не стоило ожидать, но всё равно несколько… досадно, - предельно корректно сформулировал Милорд, ступая со свинцовой подножки вагона на занесённый великими снегами перрон и немедленно проваливаясь в это белое марево по щиколотки. Десантировавшийся следом Маршал только хмыкнул с оттенком презрения: - Серьёзно? Вас настолько часто встречали на въезде красной ковровой дорожкой и чаркой крови, что Вам теперь досадно это отсутствие какого-либо присутствия? Да я бы люто удивился отсюда до Закрайска, если нас пришёл бы встречать хоть какой-нибудь трясущийся на морозе шкет в штатском… - С сизой соплёй под носом, превратившейся в сосульку? - усмехнулся Милорд в ответ, и передёрнул плечами от мучительного скрипа взявшего с места поезда. Оба они проводили глазами загибающийся вопросительным знаком и исчезающий в студёной мути хвост состава, потом уставились друг на друга. Несколько дней пути в одном купе определённо примирили их с фактом существования в одном куске пространства и с необходимостью коммуникации, но всё равно каждый из них подсознательно пытался куснуть напарника. Милорд при этом источал азотное безразличие, а Маршал откровенно искрил синим, словно повреждённые провода под напряжением, и элегантно скалился. Вот и сейчас он разъехался трещиной улыбки, от которой любое существо с нормально функционирующим инстинктом самосохранения уже бежало бы без оглядки, крестясь по дороге, и куртуазно изрёк: - Ну, раз никто не спешит нас облизывать по периметру, предлагаю проследовать в нумера… - И там облизать друг друга, раз уж так исторически сложилось, в качестве моральной компенсации?.. - вздёрнул тонкую, словно нарисованную карандашом бровь Милорд. Маршал довольно заухал совой, отряхивая с плеч и рукавов шинели свежую порцию не прекращающих осаждаться осадков: - Попрошу заметить, это не я предложил… а если серьёзно, то хватит тут уже топтаться, ибо открытые места откровенно действуют мне на нервы. Вы здесь бывали раньше? - Нет, не доводилось… - тёмно-серые глаза скользнули по весьма унылому пейзажу, представленному заснеженными сопками, какими-то заброшенными промзонами и единичным обитаемым домом цвета несвежей селёдки. - Ну и дыра, право слово… - Причём в прямом смысле слова дыра. Это же бывший урановый рудник… его закрыли и остановили разработку как раз из-за того, что пробились на нижнем горизонте в Изнанку, и оттуда полезло всякое. Ну и продолжает лезть, иначе зачем бы мы здесь были… там такая воронка, что даже Управление никак целиком залатать не может. Ну а кому высоколобые привыкли сваливать всё, с чем не могут справиться?.. Маршал выразительно покосился на вышитые на форменном бушлате Милорда, на груди, пепельно-серебристые крылья. При этом он непроизвольно коснулся собственной шинели со споротыми знаками различия, над… "Над воронкой", - сформулировал безжалостный голос внутри Маршальской головы. От рикошетящего эха этого приговора внутренний яростный огонь опять вскинулся, готовясь убивать. - О. Благодарю за то, что открыли мне и так открытые глаза на столь захватывающе очевидные вещи. Я буду звать Вас теперь адмирал Ясенхуй, - прокомментировал это выступление Милорд. Подхватил из снега свой кожаный саквояж и двинулся в сторону единственного на весь посёлок жилого дома, держа спину идеально прямо и всей её поверхностью демонстрируя, насколько ему до лампочки весь дикий внутренний мир Маршала заодно с голосами, пламенем и разнарядками Штаба. За грязным и надтреснутым с краю окном скоропостижно кончался чахлый северный день, с трусливой стыдливостью уступая место густым синим сумеркам. Маршал, так и не снявший свою шинель, серым мартовским сугробом молча громоздился у окна, глядя на нервно подрагивающую цепочку из тусклых фонарей, что вела к заброшенному карьеру. Там, на этой узкой дороге, напоминавшей Маршалу старый шрам на его собственной груди, с наступлением темноты начиналась какая-то непонятная... нет, не жизнь. И не движение. Если так посмотреть, колея вдоль ржавых гаражей и обглоданных ангаров оставалась пустой, но нечто накапливалось там, и поднималось все выше и выше, словно незримые воды, и... - Вы чай будете, или же некогда сочли еду уделом простых смертных и потому надменно игнорируете? - оторвал Маршала от мысленного внюхивания в окружающее пространство чуть хрипловатый голос Милорда. Опустив на подоконник стакан с сомнительной красно-бурой взвесью, он присел рядом, тщетно пытаясь поймать взгляд своего спутника. Маршал ускользал и прятался среди камней молчания, словно намыленный угорь. Весь путь в поезде он не ел и не спал, только прикладывался изредка к странной бутылке темно-синего стекла, покрытой вязью инея, да еще выходил покурить невероятно крепкие самокрутки на пустынных полустанках. Милорд, который довольно много времени, пусть и поневоле, проводил в социуме, и привык не выделяться и не привлекать излишнего внимания, не одобрял настолько явного пренебрежения правилами приличия - но приказывать Маршалу он не имел права. Да и выражать свое недовольство, собственно, тоже. Маршал это почуял: - Человеческая еда для меня удовольствие, а не необходимость, подкреплять силы я могу и кровью врагов, и карамельками из напалма, знаете ли. Так что если у Вас есть вкусная еда, Милорд, я не буду отказываться. Это было бы нерационально. -Не уверен, насколько это вкусно, но именно это положили нам в паёк, - тонкий палец Милорда указал на стол в центре комнаты, где под набухшей на цоколе прозрачной каплей выключенной лампочки сиротливо обретались две банки тушёнки, пачка сухарей с изюмом и почему-то йод. - Кхм, - прокомментировал Маршал сей странный продуктовый набор, но все-таки встал и выбрался из шинели, словно бы из скорлупы. Под верхней одеждой внезапно обнаружилась белая батистовая блуза, млечно засветившаяся в густой темноте комнаты. Света никто не зажигал, оба прекрасно видели в любом мраке. А изображать из себя аквариумных рыбок в комнатке без штор... нет, спасибо, инстинкт самосохранения им никто не отключал. - А открывашку в паек они не положили? - весьма риторически вопросил Маршал, вертя в руках банку тушёнки с загадочной надписью "Агрокомбинат Снов". Брови Милорда почти что искренне выгнулись в синусоиду от изумления: - Зачем Вам консервный нож, Маршал? Ведь любой военный со званием выше прапорщика легко способен откупорить банку с консервами при помощи чайной ложки и какой-то матери! - А я вот слышал, что любой штабной может заставить банку с консервами пойти и самостоятельно вскрыться о первый ей попавшийся подходящий предмет. Одним своим пристальным взглядом и требованием сдать детальный отчёт о каждой израсходованной во время операции единице боеприпасов, с прорисовкой трассировок и обоснованием выстрела... чисто от чувства безысходности... - Маршал косо глянул на Милорда и ухмыльнулся углом губ, заметив, как у того чуть дернулся глаз. - Собака лает, ветер носит, - умудрился-таки остаться в рамках прохладного равнодушия Милорд, и элегантно отпил из своего стакана того красно-бурого раскаленного варева, которое по каким-то непонятным причинам продолжал именовать чаем. Маршал втянул волглый воздух ноздрями. Милордов "чаёк" весьма отчётливо пах варёным ливером и чуть-чуть ягодами. Тем не менее, к собственному удивлению, Маршал осознал, что тоже хочет горяченького. Горяченького... ага. - На самом деле, мне даже чайной ложки не понадобится, - душевно известил Маршал, беря одну из банок. Прижал ее к верхней челюсти, чуть надавив, легко крутнул в руке - и без видимых усилий аккуратно вскрыл зубами, стряхнув на стол слегка звякнувший кругляш жести с идеально ровным краем. - Браво, - выразительно изрек Милорд, удостоив эти усилия трех нарочито-чётких отдельных хлопков. Маршал раскланялся: - Обожаю эти бурные аплодисменты, переходящие в овацию! А теперь, будьте любезны, снабдите и меня порцией печёночного чая с брусникой, поскольку даже не представляю, где Вы его вообще здесь взяли... - У коменданта, как и наш паёк, - довольно миролюбиво ответил Милорд и передал Маршалу второй стакан. Военный мимолётно удивился тому, что, несмотря на горячее стекло, тонкие пальцы Милорда остаются холодными. Но тут же и позабыл, вновь взглянув за окно... Ночной азо­тный мороз безжалост­но вгрызался в затылки и плечи, норовя добраться до самых ко­стей и свить себе в них гнездо. Но он не мог причи­нить реального вреда, и потому и Милорд, и Маршал лишь еле заметно морщились, ко­гда челюсти злющего восточного ветра в очередной раз смыкал­ись то на их горле, то на запястьях, и смахивали ладонями лёд со скул. Небо опро­кидывалось сверху ст­оглазой, но слепой бездной. Во­здух пах снегом и сажей в равн­ых пропорциях, да ещё иногда просачивался в этот коктейль маршальский одеколон, напоминающий развязн­ого пьянов­атого хулигана, ввал­ивающегося что в Институт благ­ородных девиц, что в вокзальный кабак с одинаковой ухмылкой и в белом пальто нараспашку. Маршал искренне насла­ждался этим нагло-ра­схлябанным, резким запахом. Точно так же ему нрави­лись и раз­дирающие горло самок­рутки, и горящий прямо в гранё­ном стакане первач. Это… это были якоря. Что-то оч­ень конкретное и остро ощущаем­ое - в противовес зы­бкому азот­ному болоту, которым ст­ало его бытие после… после. Маршал глубоко вздохну­л, подняв взгляд от припорошен­ных искристой снежной пылью но­сков стоптанных сапо­г, и посмотрел на идеально пря­мую узкую спину в чё­рном форме­нном бушлате Штаба. Милорд шёл в трёх шагах вперед­и, не оглядываясь и не изъявляя желания пообщаться с опальным («...и опалённым» - криво ухмыльнулся Маршал) военным. А вокруг них изливалась с Изнанки, вязко текла, распадаясь пор­ой на нити и сгустки, и стреми­лась к дрожанию жизни в посёлке безымянная, голодн­ая, целеус­тремлённая хтонь. Та­кой её кон­центрации Маршал ещё не видел, ну разве что… очень давно, среди обычных панельных пятиэтажек цвета мясокостной муки, в той недости­жимой, далёкой-преда­лёкой и уже ему не принадлежащ­ей жизни. Тогда, когда он… Скрипел сн­ег под двумя парами сапог; кристаллизуяс­ь, оседало инеем на ресницы тё­плое дыхание. - Милорд, скажите… Вы давно уме­рли?.. Вопрос повис в морозном воздухе, заставив его звеняще завибрировать, словно от удара камертона, но Милорд словно не слышал: не дрогнула спина, не сбился чёткий размеренный ритм шагов. Некоторое время они шли в молчании. Их тени, повинуясь тусклым газовым фонарям, то вытягивались в ленты вдоль по дороге, то съеживались в комок подле ног. Потом Милорд, не оборачиваясь, спокойно сказал: - Около восьмидесяти тысяч миль тому назад. Плюс-минус десяток тысяч. Я не вёл учёта. - Это где-то четырнадцать лет получается… - что-то быстро подсчитав в уме, определил Маршал. - Давно… - А Вы - совсем недавно, - в чуть хрипловатом, почти что равнодушном голосе не было вопросительной интонации; это была констатация факта. - Края воронки до сих пор раскалённые, глаза слезятся прямо смотреть. Искры и угли на поверхности, а внутри всё ещё термоядерный ад. Удивительно, что Ваша шинель до сих пор цела. Она из чего у Вас вообще, из шерсти рыбальщика? - Да, - угрюмо буркнул Маршал, неприятно разоблачённый: он ощутил себя так, словно оказался перед Милордом в одной белой рубахе, причём лежащим на столе в секционной. Хотя вроде бы и не скрывал жадно пожирающей его изнутри раскалённой пустоты. Милорд вдруг приостановился и, дождавшись, пока Маршал поравняется с ним, странно бережным жестом положил узкую ладонь в перчатке на хмуро оттопыренный локоть. Сказал негромко, но как-то веско: - Позвольте всего один совет… чтобы перестать изрыгать горький огонь и выжигать всё окружающее, Вы… просто отпустите любые ситуации, и позвольте им происходить в качестве единственно данных. Примите своё посмертие, как оно есть. Это единственное средство перестать кормить ядерный реактор энтропии. Продолжайтесь без бурь, без желаний…. Лишь с лёгким согласием со всем, что есть. Маршал поднял голову и мрачно, исподлобья взглянул на своего спутника - так, как до этого даже не пытался посмотреть, раздражённый его элегантным безразличием с тонким оттенком снобизма. Его руку под чужой ладонью ощутимо покалывало, словно раз за разом прошивало гальваническим разрядом. - Вы, должно быть, на редкость хорошо выполняете свою работу, - в конце концов, выговорил Маршал. - Вам буквально через четверть часа представится возможность лично дать ей свою оценку, - Милорд слегка качнул головой в сторону уже видневшихся впереди по курсу покосившихся ворот, убирая руку и рассеянно поправляя прядь, выбившуюся из аккуратно стянутых на затылке чёрной лентой волос. - Обострённое чувство задницы подсказывает мне, что в процессе процесса мне явно будет не до аудита Вашей деятельности… - Маршал всё так же мрачно обвёл взглядом ставших почти прозрачными глаз жирную чёрную жижу, которая сочно чавкала вокруг и уже пыталась высунуть из себя щупальце и потрогать незваных визитёров. Впрочем, их съедобность была под большим вопросом - они совсем не походили на шахтёров или сторожей… зато могли представлять угрозу. Поэтому хтонь не торопилась. Она давно была здесь в своём праве... Маршал еле удержался от того, чтобы с отвращением сплюнуть. - Мне потребуется, по моей собственной оценке, два часа на сварку и ещё немного сверху, чтобы швы остыли, и я проверил их на прочность, - Милорд чуть сильнее, чем обычно, поджал тонкие губы. - Норма-ально… - чуть сощурился Маршал. Он не был, в общем-то, уверен, что это нормально: это был его первый опыт работы в паре с тем, кто сваривает пространство, да ещё и в качестве прикрытия. Но главным лозунгом его бытия было сакраментальное «Херня война, главное, манёвры», так что Маршал решил не играть в угадайку. Всё станет ясно, как только они начнут. «В крайнем случае, нас тут вдвоём и похоронят. И могилу рыть не надо», - очень оптимистично помыслил Маршал, проходя в ворота и глядя на глубокую воронку рудника... - Дайте мне эту цидульку из настурций, или что Вы там ещё курите, - изрёк Маршал принципиально в пустое пространство перед собой, не утруждая себя разворотом в сторону своего спутника. Он сидел, нахохлившись и распластав вокруг себя крылья-полы шинели, словно разбуженный в полдень филин, на каком-то ящике, и пялился на равномерно покачивающуюся створку ворот. В них лениво вползал поздний, тускло-серый северный рассвет, пахнущий хлоркой и металлом. Воздух поскрипывал во рту, словно промышленный сорбет. За спиной Маршала негромко хмыкнули, потом рядом появилась рука в изрядно обуглившейся перчатке, державшая узкий серебряный портсигар: - Я предпочитаю самокрутки из измельчённых крылышек абсентовых фей. Мундштук дать, или Вам себя не очень жаль?.. - Вообще ни разу, - с отчётливыми нотками герра Леопольда известил Маршал, одним пальцем слегка неловко выковыривая полупрозрачное тельце сигареты из её серебряного гроба. Зажигалки ему даже не потребовалось - он просто приложил кончик самокрутки к собственному виску, и тонкая бумага моментально вспыхнула, выпустив в зенит струйку дыма. Повеяло полынью и дикой древней степью… - Интересно, - прокомментировал Маршал после глубокой затяжки, при этом мужественно пытаясь не выкашлять немедленно собственные лёгкие в слегка закопченный снег карьера. - Никогда бы про Вас не подумал в аспекте падающих звёзд и гулких подъездов города, которого нет. А я ведь там… был… - Я тоже, - вежливо ответил Милорд. Он так и стоял за спиной, ровно посередине, между маршальских лопаток, и рассматривал оставленные паяльной лампой дыры на собственной перчатке. Бледная рука под обугленным твидом осталась невредимой - и всё такой же холодной. Дыры напоминали созвездие. Когда-то давно, на Северной, миллионы световых лет тому назад, он вот так же стоял и завороженно рассматривал Плеяды - почти не обращая внимания на мороз, на чёрные скорченные деревья и на тени мёртвых людей, спешащих по домам за порцией ежевечернего телевизионного корма. Воспоминания... - Иногда я думаю, что мы их сами себе создаём, - всё так же в пространство изрёк Маршал. Полынный дым вился вокруг его грубых пальцев и усталой складки губ в бесплодной попытке приласкаться или поцеловать. - Потому что нельзя только делать эту проклятую работу и читать периодику из Штаба… - Или они прилетают к нам, как мотыльки к лампам. Каждой лампе со своим спектром - свои особые мотыльки… - Милорд задумчиво постучал носком сапога по смёрзлой корке наста, словно проверяя его на прочность. Потом посмотрел через плечо на запаянный разлом, возле которого вонюче и чадно дотлевали останки сожжённой Маршалом хтони. Слегка сощурил уголки глаз, оценивая, насколько уже затвердели швы. Пожалуй, ещё четверть часа, и можно идти в их унылый приют, пить йод и доедать тушёнку. Возможно даже, там будет горячая вода… хотя, а какой в ней теперь смысл. Одни иллюзии. - У меня это явно асбестовые мотыльки, - Маршал длительно выдохнул дым и несколько искорок; ему иногда нравилось ощущать себя бронированным драконом. - А у Вас они… наверное, ледяные?.. - Да, - уронил после слишком долгого молчания Милорд - и, сдёрнув испорченные перчатки в сугроб, пошёл осматривать швы и делать фиксацию для отчёта. ...Кирпичное здание цвета несвежей селёдки смотрело на них, но не видело. У крыльца его отиралась парочка тощих развязных подростков с дешёвыми папиросами в замызганных пальцах. Идя мимо и всей шинелью ощущая цепкие, ощупывающие взгляды, Маршал внутри себя нервно усмехнулся. Ох, как он понимал голод этих окраинных волчат - вечный, жестокий голод по жизни, которой они даже не способны себе вообразить, но всё же алчут всем своим существом. Милорд, наблюдавший за тенями на словно бы выточенном из свинцового саркофага лице своего спутника, невольно засмотрелся так, что забыл, что должен дышать (и не должен засматриваться). Несдержанность этого крупного мужчины, и всё то лютое, злое пламя, что готово было в любой момент излиться на окружающий мир, раздражали вечно корректного Милорда, и при этом неизменно интересовали. - Иногда я думаю, что именно такие и производят хтонь, а вовсе не неведомые бездны Изнанки, - сказал Маршал негромко, и вдруг бросил хлёсткий взгляд поверх плеча на подростков - в качестве ответочки. Тех смыло за горизонт быстрее, чем Милорд успел открыть рот для реплики, и Маршал тихо усмехнулся вновь, зажимая между зубов очередную термоядерную пахитоску. - Ну, или они её притягивают к себе той топкой и липкой пустотой, которую таскают внутри, пытаясь натолкать в её раззявленную глотку разный социальный мусор. Потому что суть у этих явлений явно одна. - Тогда мы регулярно наблюдаем акты каннибализма, - откликнулся Милорд тоже слегка насмешливо. - Как видите, самоедство в такой примитивной форме присуще и низшим эшелонам мирового биома... а не только высокоинтеллектуальным сущностям из числа вечно ищущих высшего смысла. - И вечно не там, - поддакнул Маршал, по-совиному округляясь от тёплого, приятного чувства согласия со своим собеседником. Давно он такого не испытывал. Даже удивительно, как сближает совместное сожжение жадной полуразумной энергетической грязи с попутным запаиванием разлома пространства. - Теперь я хочу Вашу махорку попробовать, - в ультимативной форме попросил вдруг закурить Милорд - и, получив желаемое, провёл носом вдоль самокрутки, втягивая её аромат. Прикрыл глаза: - Хм-м… очень интересный купаж… стружка железнодорожных шпал, пропитанных креозотом, цветки волчанки, и что-то незнакомое, какая-то молочная и при этом металлическая нотка… что это? -Белые флаги тех, кто выходил мне с ними навстречу, - с хрустом гравия в голосе сказал Маршал. Этот хруст говорил о конечной судьбе капитулирующей стороны достаточно для того, чтобы Милорд молча сунул самокрутку в мундштук и чиркнул кремнем зажигалки с гербом Штаба. Затянулся судьбой того, кто стоял напротив, и понял, что как только они с Маршалом сядут в поезд - он достанет из саквояжа бутылку соснового спирта чистейшей возгонки. И выпьет с ним вместе. Непременно выпьет.