Aequat causa effectum

Хрустели под каблуками расколотые изразцовые плитки когда-то очень красивого пола, и этот резкий и едкий, словно хлористый натр, звук был единственным - во всем заброшенном здании Академии. От его неприкрытой наглости нестерпимо чесалась спина под шинелью. Маршал старался ступать как мог легко, чтобы не крошить бело-голубые изразцы, но Милорд на такие мелочи внимания не обращал. Он уверенно шагал чуть впереди, держа в поднятой руке паяльную лампу и невольно напоминая Данко из старой, старой сказки. Маршал читал её когда-то, и находил сладко-горькой - слитые воедино героизм и драма поступка волновали тогда его душу, не обросшую ещё бронёй умудрённого опытом цинизма. А теперь те строки пахли лишь болотной гнилью да глупостью - потому что в жизни всё оказалось не так, как утверждали пожелтевшие страницы, и искренняя жертва была никому, в общем-то, не нужна. Перешагнули и моментально забыли, оставив ровно четыре строки протокола выцветшими чернилами. Обыденность вечной войны, на которой нет ни героев, ни наград… Маршал длинно вздохнул в сумрак дождливого ноябрьского дня, и недовольно пошевелился внутри шинели от очередного резкого треска. - Совершенно не представляю, зачем Штаб оставил Вас со мной и на эту миссию… она банальна и безопасна, как залив в полный штиль, - недовольно кривя губы, заметил Милорд вполголоса. Остановился возле подножия плавно изгибающейся и тонущей в сумерках мраморной лестницы, сильно закинув голову. В смутно-сером пространстве никогда не горевшими стеариновыми свечами белели скульптуры по обе стороны ступеней - изящные и хрупкие балерины, горько вскинувшие руки к запертому навеки небу в жесте бессильного недостижения. Маршал старался не смотреть им в лица, но всё равно ощущал всем телом слепоту их каменных глаз, так страшно напоминающих его собственные, почти прозрачные. Он тоже не представлял, почему после карьера на него так и не пришла новая разнарядка из Штаба. Так что они с Милордом, сидя в пустом плацкарте и застыв в густом холодце взаимного молчания, сутки с лихвой ехали в сторону южных топей и полнились непониманием. Тонкая трещина в давно заброшенной балетной Академии не требовала специалиста квалификации Милорда, с ней бы справился и первогодок-стажёр. Или же… - Или мы не обладаем всей информацией, - вслух произнёс Маршал - и заметил, как дрогнули точёные плечи Милорда. Не оборачиваясь и всё так же, вместе с мраморными балеринами, невидяще уставясь в сумеречную высь, Милорд выговорил: - В таком случае - я рад, что Вы прикрываете мне спину. Потому что слишком уж здесь… тихо. Мне не хочется начинать прямо сейчас. Вы не против, если мы пока… присядем и выпьем то, что налила мне в термос великодушная проводница из поезда? Означенная жидкость обещает быть… нетривиальной. - Разумно, - на удивление не стал возникать Маршал. Ибо собственное обострённое чувство опасности постреливало искорками и нагревало пальцы - несмотря на стылость ноябрьского ненастья. Дождь за разбитыми окнами высеивался на мир мелкодисперсной моросью, заставляя всё гнить и разлагаться… - Вот здесь, - решил Милорд, отходя, наконец, от лестницы, и свободной рукой поднял с пола парочку чудом уцелевших стульев с белой обивкой, таких же изящных и нездешних, как и статуи балерин. Он попробовал их на прочность и сел первым, закинув ногу на ногу и положив паяльную лампу поперёк колена. Маршал грузно опустился рядом и привычно нахохлился внутри шинели, поводя головой туда-сюда, чтобы охватывать взглядом весь залитый сумраком холл. Особенно ему не нравился почему-то слегка обглоданный манекен с истлевшими остатками балетной пачки, стоявший в дальнем углу. - Prozit, - с лёгкой издёвкой изрёк Милорд, наливая в крышечку от термоса дымящийся янтарный вар со странным запахом лакированных досок напополам с персиками, и протянул ёмкость Маршалу. Сам он отпил непосредственно из термоса, совершенно не страшась обвариться, и Маршал в который раз мысленно отметил особые отношения своего спутника с высокими температурами. Точнее, отсутствие каких-либо отношений. С любопытством отхлебнул - выданное проводницей варево напоминало грог, где основными компонентами выступали дешёвый коньяк, компот из сукафруктов и персиковое мыло. Но шло оно легко, а главное - отгоняло ощущение тлена, активно пытающееся заселиться к тебе за рёбра, и потому Маршал не стал отказываться от добавки. Некоторое время оба попивали альтернативный грог, равнодушно слушая шелест моросящего мелкого дождя. Маршал периодически вертел головой, продолжая следить за притворяющимся дохлым холлом, а Милорд ушёл куда-то невероятно глубоко в себя, и его свинцово-серые глаза подёрнулись туманом, будто очень горячая вода в ноябрьскую непогодь. Оба они, несмотря на видимую расслабленность, были на взводе, и потому даже не удивились, когда в какой-то момент здание вздрогнуло. Короткая, но сильная судорога - и вслед за ней равномерный, перемалывающий рокот и вибрация, будто где-то прямо у них под ногами проходил тяжело груженый товарняк. Мелко тряслись уцелевшие хрустальные подвески в люстрах, дребезжали стёкла, кадка с мумифицированным фикусом медленно ползла куда-то вбок. Грог в крышечке от термоса шёл круговой рябью, и Маршал бодро опрокинул его остаток внутрь себя, чего добру пропадать. Присел, прижав левую ладонь к изразцовым плиткам пола: - Естественно, никакой железнодорожной ветки в этой местности по документам нет, я так понимаю? - Ровным счётом. Наше длительное путешествие на рейсовой развалюхе через болота в этот, гм... град обречённый для Вас что, недостаточный аргумент в пользу отсутствия здесь рельсового сообщения?.. До ближайшей станции ЮЖД отсюда миль двести, - Милорд продолжал сидеть в кресле, закинув ногу на ногу и покачивая носком сапога в такт мерному подпольному рокоту, который всё длился и длился. По примерным прикидкам Маршала, проходящий состав уже протащил под ними тридцать вагонов. Если это, конечно, был он, а не неведомая аномалия, маскирующаяся под товарняк… Милорд отпил глоток из термоса и провокаторским тоном заметил в пространство: - Быть может даже, мы с Вами сейчас едем на этом самом поезде… там, внизу. - В смысле? - от этих слов в полупрозрачных глазах Маршала начали вальс синеватые искорки статики, а за рёбрами слева неприятно заныло. Он злобно хлопнул ладонью по шинели на груди и поднялся. Люстра над головой продолжала дрожать и позвякивать хрусталиками, и в этом звуке слышался чей-то печальный плач. Ей периодически подвывал ещё не порванными внутренними струнами белый рояль. - В коромысле, - с видимым удовольствием отозвался Милорд и отпил ещё. - Вы как будто про Дом над Вокзалом никогда не слышали… что, неужели?.. Тогда у меня для Вас плохие новости. Командировка продлевается на неопределённый срок от забора до заката. Потому что, кроме тонкой трещинки куда-то на пустыри, у нас тут ещё и целый тоннель в одну на редкость неприятную локацию, где жрущие души галогеновые лампы - самое невинное из ассортимента. И чем его затыкать, я вообще в душе… понятия не имею. Надо идти на телеграф, рапортовать в Штаб. Ладно, наслаждайтесь пока сладкими остатками, я пойду быстренько трещинку заварю и вернусь. С этими словами Милорд встал, сунул в лапу слегка опешившему от такой тирады Маршалу термос со всё ещё весело дымящимся персиково-алкогольным варевом, и решительно ушёл вверх по лестнице. На миг Маршалу нестерпимо захотелось вскинуть ему вослед руки в том же жесте, что и мраморные балерины, но он только витиевато выматерился и щедро хлебнул из термоса, передёрнувшись от очень сложной гаммы ощущений. Где-то в воющей ветром воронке в его груди продолжали мерцать разряды - синий свет мертвецких и огней Святого Эльма, а вот пламени почему-то не было. Только несло дым над омутом… Маршал выругался ещё раз. И пошёл к лестнице наверх, люто хрустя трескающимися под сапогами белыми изразцами с васильковыми, как вены на запястье, фигурками балеринок. - Пожалуйста… - раздалось где-то за его спиной ровно в тот миг, когда Маршал поставил ногу на первую из ступеней. Если бы ему в этот момент выстрелили в затылок, эффект и то был бы менее эпичным. Он не слышал шагов по плиточному полу, не слышал дыхания и биения сердца, даже движения воздуха - и, тем не менее, развернувшись и отправив пулю на голос, он обнаружил в дальнем углу холла тонкую девичью фигурку в каких-то заскорузлых серых лохмотьях. Сейчас по ним расплывалось раздавленной хризантемой бурое пятно - точно над сердцем, Маршал всегда бил без промаха. Ещё миг - и… вновь звучит этот хрипловатый, словно сорванный от долгих рыданий голос, выкашливая на пол «Пожалуйста...». Девушка в рубище шагает к Маршалу, умоляюще протягивая тонкие руки (на них - обрывки пеньковой верёвки, чёрные синяки и бескровные белёсые ссадины), а Маршал всаживает в её вздрагивающую грудь пулю за пулей, отступая вверх по лестнице и пытаясь свободной рукой дёрнуть из кармана ещё одну обойму. Почти прозрачные глаза девушки смотрят в его - точно такие же, цвета стеклянного от холода февральского неба в час сумерек. «Пожалуйста, - молит она Маршала в попытке дотянуться до него и коснуться шинели на груди, - пожалуйста...». А тот скалит зубы, в судороге раз за разом давя на спуск и бессмысленно глядя на то, как распускаются всё новые и новые буро-ржавые бутоны мёртвой, прокажённой крови на хрупком теле. Грохот выстрелов рикошетит от стен и перемешивается с рокотом всё так же идущего под полом товарняка… В какой-то момент в отчаянном рывке девушка всё-таки достала Маршала, сразу двумя ладонями упав-уперевшись в серую шерсть шинели… и стремительно и беззвучно истаяла, словно бы втянувшись куда-то внутрь. В дыру воронки за рёбрами. В… в Маршала. Повисла хрупкая, чуть хрусткая тишина; потрескивали потревоженные изразцы, тонкой струйкой тёк по одной из стен у входа чистый сплин, притворяющийся дождевой водой. Дыхание Маршала билось в рёбра, рассыпая сизо-серые совиные перья, но он невероятным усилием воли удерживал его внутри. - Что здесь, …, происходит?! - раздробил оцепенение резкий окрик Милорда, торопливо сбегавшего по лестнице. Паяльная лампа в его руке всё ещё остаточно светилась, как снег в сумерках. Маршал слегка отстранённо отметил, что для долгой и страшной работы на карьере Милорд ставил в неё натриевый сердечник, а сейчас использовал простую ртуть. Так же отстранённо сказал, слегка кривя углы губ: - Вы явно пропустили в Вашем вопросе одно очень важное междометие, Милорд… а впрочем, ничего особенного не происходит. Просто хтонь полезла, и я её уестествил. Стандартный рабочий момент. Он поднял голову и каким-то седьмым дыханием, коркой брони сумел вынести долгий и пристальный взгляд Милорда, подобный вошедшему в тело на всю длину клинку шпаги. В какой-то момент Маршал был абсолютно уверен, что сейчас штабной ударит его наотмашь по изрядно заросшей щеке, влив в эту пощёчину всё своё презрение, весь свой холодный гнев, стремясь взломать и сломать. Но Милорд лишь поправил завёрнутый вверх - чтобы не припалить о лампу - рукав, возвращая его на место, и сжал и без того узкие губы в еле различимую на лице черту. И молча пошёл к дверям наружу. Чуть помедлив, Маршал умирающей молью двинулся следом, пытаясь не дать себе тупо детонировать и разлететься на кровоточащие вопросами без ответов куски. На карьере было тяжко, очень тяжко - и очень просто и понятно. Жги всё, что не Милорд, разберёшься потом - это именно то, что Маршал лучше всего умеет делать в этих сменяющих друг друга, но всё же неуловимо одинаковых мирах посмертия, на Семнадцати кругах. Но сейчас непонятные события нитями стекловаты оплетали вены изнутри, заставляя их чесаться и гореть. Начиная от очевидно бессмысленной миссии, учитывая крайне странную фразу Милорда про то, что они (возможно) едут в подземном поезде, и заканчивая призрачной и откровенно мёртвой… «Скажи это, - беззвучно шевельнулись сухие губы Маршала; хрустнул под подошвой изразец. - Скажи, через весь свой ужас. Ты ведь не тряпичный паяц с пистолетом. Всего два слова, блядь, давай. Скажи». ...душой Маршала. Падал за высокими узкими окнами бесконечный, как их командировки, ледяной ноябрьский дождь, и сейчас Маршал искренне радовался тому, что они не пробираются болотами и не трясутся в рейсовом автобусе, чихая от пыли и запаха варёного лука, а нашли приют в ведомственном санатории. И пусть неведомое ведомство почило в пучине лет уже как ...дцать, а сам санаторий медленно, но неотвратимо разлагался на плесень и липовый мёд, пряча чёрные подтёки и грибок под гобеленами - в их комнате было светло, тепло и сухо. Курились ароматным дымком две фарфоровые чашки чая на резном столике. Милорд вполоборота сидел у овального зеркала в подёрнутой патиной бронзовой раме и медитативно расчёсывал длинные ржаво-рыжие волосы. Свет неярких лампочек в тканевых абажурах зажигал на них медные искорки, шорох гребня нагонял дрёму. - У Вас так красиво электричество в прядях мерцает, - изрёк вдруг Маршал непривычно мечтательным тоном. Он в кои-то веки выбрался из шинели, оставшись в белой батистовой блузе, и сидел у столика, облокотившись на него и подперев голову тяжёлым кулаком. Вид у него был сонно-задумчивый, хотя вторая рука всё же привычно лежала на кобуре. На всякий пожарный. Милорд покосился на Маршала с подозрением и хотел было привычно ощериться какой-нибудь колкостью насчёт того, что особенно красиво его волосы мерцали искорками во время казни на электрическом стуле. Но... живая искренность этой реплики невпопад в каком-то смысле обезоруживала, поэтому Милорд неопределённо повел плечами и вполне нейтрально заметил, перевязывая волосы на затылке чёрной лентой: - Скрытое коварство собственной красоты заключается в том, что она видна всем, кроме тебя самого… - Ну, мне это вообще не грозит, - радостно фыркнул в свой чай Маршал, - меня слишком часто убивали. - Это с какой же частотой, позвольте уточнить? - Милорд тоже дотянулся до тоненькой фарфоровой чашки и пригубил весьма недурного чая с торбяникой и бергамотом. Сочетание маслянистых цитрусов и чуть уловимой ягодной горечи напоминали по вкусу тот самый миг, когда ты садишься в очередной поезд и вскрываешь толстый конверт из Штаба, переданный вестовым часом назад в вокзальном буфете. Ещё не зная, что грядёт - но уже пребывая в готовности принять это, как единственно возможный вариант. - До встречи с Вами - практически каждый день, - за этим ответом последовал очередной фырк, словно Маршала крайне веселил этот хоровод северных пушных зверьков вокруг собственной, околевшей пару лет как, и вследствие этого безразличной ко всему судьбы. - Вы, конечно, не снизошли до того, чтобы обратить внимание на такие детали, но к Вам в купе я зашёл с примерно килограммом дроби в груди. Сидел на толчке потом, вязальной спицей проводницы в оцинкованное ведро выковыривал… хорошо, шинель из шерсти рыбальщика, она сама зарастает, и довольно быстро. Я вот ей в регенерации конкретно проигрываю... - Как драматично, - кивнув, одобрил Милорд и аккуратно отпил чая. - Вот только никто Вас не убивал, кроме одного мужчины с глазами, как жидкое стекло, и с выбритыми висками. И то, этому событию не день и не два. А по поводу Вашего морального задымления я ещё тогда, на карьере, сказал всё, что имел сказать. Хотя, к слову, в этой местности, возле разлома, у Вас отчётливо поменялись полярности, и огонь угасает… Маршал вначале хотел рявкнуть: «Хватит!» - и выйти куда угодно, да хоть в окно, сдёрнув по дороге с вешалки шинель. Но тихий обречённый голос внутри произнёс: «От себя не выйдешь, и бессмысленно обрывать разговор… ты опять умалчиваешь и прячешься. Но это не выход. Выход - совсем в ином...». - А выход там же, где и вход, - внятно произнёс Милорд, чуть склоняясь вперёд и вонзаясь стилетной сталью пристального взгляда в замершие зрачки Маршала. Поставленная им на блюдце чашечка даже не звякнула, настолько плавным было движение. - И я Вам его даже покажу, только ответ из Штаба придёт... Некоторое время они молчали, взаимно вглядываясь. Дождь корёжил ржавые наружные подоконники и лизал леденцы стёкол, и его шум напоминал помехи в радио - когда поезд идёт через пустоши без городов. Маршал еле-еле подавил дикое и иррациональное желание немедленно приставить дуло пистолета к бледному лбу Милорда и нажать на спуск. Хрипло отхаркнул в сторону с сарказмом «Благодарствую», и встал, скрежетнув ножками кресла по слегка вспученному от постоянной сырости паркету. Милорд откинулся обратно и чуть улыбнулся - узкие губы на миг дёрнулись, как кардиограмма на последнем ударе пульса, чтобы замереть вновь, теперь навсегда. Глядя в потолок, изрёк задумчиво: - А там в столовой, наверное, макароны дают на ужин… - Нет, спасибо, я не голодный, - с какой-то зловещей куртуазностью отозвался Маршал - и всё-таки ушёл, но не в окно, а в ванную. Переклеивать пластыри, менять бинты и скалиться на лицо в зеркале… В облицованной тусклой, зеленоватой плиткой просторной ванной весьма отчётливо пахло плесенью и еле уловимо - полынью. Принюхавшись, Маршал обнаружил, что источником горьковатого аромата был мундир Милорда, оставленный на спинке стула. Потом зачем-то понюхал ворот собственной блузы: порох и махорка, и почти выветрившийся «Фаренгейт», словно отголосок другой жизни, в которой городские огни дробились в мокром асфальте, и пахло крепкой арабикой из кофеен, а на зонт липли рыжие и жёлтые кленовые листья, и хотелось улыбаться ниотчего, просто от ощущения октября. Это потом уже карту города прорезала открытая рана фронта, и был всеобщий призыв, и горящий базальт, и кровавый фарш, и сорванные погоны… Маршал криво ухмыльнулся, берясь за бритву с костяной рукояткой и глядя на свою саркастически-угрюмую физиономию в зеркале. Интересно, где пребывал Милорд в это время? Скорее всего, ехал где-то в северной степи, в нартах, накинув меховую полость на ноги, и покуривал свои горькие самокрутки, и яркие звёзды были его единственной навигацией… Маршал успел за время стоянок в пути следования кое-что выведать про своего спутника у охочих до разговоров станционных буфетчиц, и знал, что Милорд почти постоянно обретается где-то на Севере. Практически у самой Черты. А иногда, наверное, и за ней - только свидетелей этому нет. И быть не может. -Либо я его пристрелю, либо поцелую, - вслух философски суммировал Маршал эти размышления, и не без удовольствия взялся за бритьё, которым крайние две недели пренебрегал. - Tertium non datur. - Это ещё что за… каркалыка? - Маршал, разбуженный в самом зачатке жиденького рассвета невнятной вознёй в районе двери, приподнял одеяло и уставился в неоднородный сумрак, моргая по очереди то одним, то другим глазом. Спросонок он вечно безбожно косил, и сфокусировать взгляд получилось не с первого раза. Да и зрелище ему открылось достаточно странное: изрядно растрёпанный Милорд, еле слышно выдавая какие-то абсолютно нецензурные загогулины на лузско-летском диалекте, стоял на коленях возле вертикально торчащего огнестрельного орудия вроде базуки, и лихорадочно перебирал кончиками пальцев по экрану подключенного к оной наплечной пушке планшета. Вопрос Маршала его застал врасплох, да и вообще, холодно-отстранённая элегантность с Милорда как-то очевидно облезла. - Ох, Вы проснулись… как не вовремя… - он мотнул головой, откидывая упавшую на лицо длинную прядь и не отрывая танцующих пальцев от тачскрина. - Я хотел дать Вам больше времени на отдых… - Так что это за хрень? Вы её что, программируете? - не мог угомониться Маршал. Он даже встал, не вылезая при этом из-под одеяла, обвисшего на нём на манер плащ-палатки, и подошёл, шлёпая босыми ногами по слегка липкому паркету. Размер и предполагаемая область применения «каркалыки» весьма будоражили его воображение, даже во рту появился железистый привкус крови, как всегда перед особо опасным заданием. Маршал ценил эти редкие моменты за то, что в нём просыпался интерес к жизни… что, с учётом всех обстоятельств, было довольно парадоксально: от войны как таковой он устал давно. - Да, сейчас удалю все заводские настройки, а потом буду загружать нейросеть и стыковать с Вами, - Милорд наконец-то поднял на подошедшего Маршала взгляд. В его зрачках зыбко трепетали отблески сизого экрана, и Маршалу отчего-то вспомнился их разговор про мотыльков, асбестовых и ледяных. Помолчав немного и искривив рот так, словно он только что откушал хины, Милорд нехотя добавил: - Пришёл ответ из Штаба. Точнее, разнарядка-вызов в Чёрную Печору. Только на меня. По поводу Вас и ситуации с подземным горизонтом Академии - глухое молчание. И я не имею права уточнять детали. - Охуеть, - ёмко прокомментировал Маршал. Воронка в груди начала ныть и наливаться стылью. Здесь, в этом покрытом патиной и плесенью краю, рядом с грандиозным разломом в локальный ад, огонь за его рёбрами угас, онемел… и это было непривычно и страшновато. Вчера вечером, закончив с бритьём и выбравшись из ванны, Маршал обнаружил, что Милорд предпочёл его общество макаронам, и в его отсутствие пытался на пробу расплавить зеркало. И едва не поседел, увидев, как вместо привычного кусачего, злого пламени цвета крови с пальцев стекает какой-то серо-буро-козюльчатый некрокисель, оставляющий язвы, словно кислота. И пахло едким дымом, как от расплавленного пластика… -Что-то подсказывает мне, - Милорд опять уставился в планшет, где текли столбцы странных символов и мигали переворачивающиеся песочные часики загрузки, - что лучше Вам здесь не оставаться. То, что случилось вчера в Академии, пока я заваривал трещинку в пустыри, стало известно… наверху. У меня, вообще говоря, довольно широкий круг полномочий… и в рамках этого круга я счёл необходимым Вас снабдить оружием получше Вашего засаленного «Вальтера». Я... понимаю, Вы с ним явно прошли все наши семнадцать кругов, но посмотрите правде в глаза: он давно на ладан дышит. Вы не защититесь… - Милорд, - перебил Маршал, тяжело опускаясь на стоявший в прихожей пуфик. Из-за одеяла, которое легло на пол багровыми в полумраке складками, и босых ног он напоминал древнего императора, что в одиночестве наблюдает крах привычного (пусть и страшного) мира. - Милорд, только честно: зачем?.. - За шкафом, - фыркнул тот в ответ, бросив на Маршала быстрый взгляд исподлобья. - Вместо того, чтобы задавать риторические вопросы в пустоту, лучше бы кофе с перцем принесли. Здесь его варят. Маршал некоторое время сидел, не шевелясь, и только буравил взглядом явленную ему макушку, но тщетно - Милорд больше не поднимал головы, всецело уйдя в настройку системы наведения на цель. - Как же я всё-таки это всё обожаю, аж до дрожи, - изрёк Маршал в конце концов, и ушёл обратно в глубину номера - прятаться в шинель перед очередным выходом в мир. Естественно, он не утерпел и пошёл провожать Милорда - невзирая на хлещущий ледяной дождь, из-за которого его шинель выглядела какой-то… обслюнявленной, и невовремя разыгравшуюся простуду. Ветер с болот дул с такой сосредоточенной жестокостью, что скрёб по скулам наждаком, оставляя на них некрасивые, рдеющие в сумерках пятна. Маршал по глаза замотался в замусоленный белый шарф, выкопанный в недрах гардероба, но спасало это чуть менее, чем никак. Здание автостанции мокло под непрерывными осадками молчаливым чёрным обелиском, только ряд голубоватых газоразрядных ламп потусторонне освещал аллею вдоль фасада. Милорд в своём форменном бушлате, несгибаемо идущий рядом, очень демонстративно отогнул рукав, взглянув вначале на часы, а потом на пустынную, полную луж площадь перед зданием: - Н-ну, и где тот представитель местного транспорта, на котором мне предполагается ехать к железнодорожному вокзалу?.. - Там, - романтичным тоном отозвался на это Маршал, сделав широкий жест базукой куда-то в сторону станционного сортира. После выдачи ему запрограммированной «каркалыки», как он окрестил новое оружие, Маршал ни на минуту не выпускал её из рук, изображая одновременно счастливую яжемать с первенцем и энтузиаста на субботнике. Ибо по формату базука неиллюзорно напоминала бревно, и носил её Маршал на левом плече. Милорд скользнул по нему безразлично-рассеянным взглядом и тут ахнул: - А… совершенно забыл Вам сказать… она ведь складывается. Вот эту кнопку нажмите, треугольную… - Большое спасибо, - с сочащимся кислотой сарказмом ответил Маршал. Асфальт под его подошвами начало зримо разъедать, а над мокрыми рукавами и на кровавых, с проседью, волосах снова поднялись и затрепетали зыбкие сизые огни. Маршал едва не передёрнулся от отвращения, глянув на свою руку. - О… как Вы интересно умеете, - вскинул тонкие брови Милорд. И - к вящему столбняку Маршала - снял перчатку и ладонью провёл прямо по язычкам этого мертвенного пламени, стряхивая их к ногам, как лепестки цикория или незабудок. - Вы очень разносторонняя личность, Маршал, Вы в курсе?.. - Я смотрю, теперь и Вас до того самого адмирала повысили… - скрипнул тот в ответ, отступая на пару шагов и всё-таки тыкая в треугольную кнопку на корпусе базуки, отчего та с негромким гудением на редкость компактно сложилась в болваночку размером с серверный хард. Маршал тихо присвистнул. Потом, на всякий случай отойдя ещё немного и несколько нервенно выдернув из кармана портсигар, сказал: -С ейчас попробую вызвать Вам курением этот грешный автобус… может быть, Вы ко мне присоединитесь? Для массовости психологической атаки?.. - Уж полночь близится, а транспорта всё нет, - элегически согласился Милорд и, всё-таки дотянувшись, сбил мизинцем последний язычок пламени с выбритого Маршальского виска. Тот вздрогнул так, что выронил в лужу свою самокрутку, и на одном дыхании выдал невероятную матерную тираду, в коей объединил весенние грибы, оральную фиксацию, отсталое снабжение регионов и почему-то паладинов в белых плащах. Милорд с великолепным безразличием осведомился, скрестив руки на груди: - Это была последняя, я правильно понял Ваш монолог в пустоту этого равнодушного к страданиям мира?.. - Да, блять, так что гоните Ваши, - Маршал напоминал сейчас филина, у которого наглый лис прямо из-под когтей увёл толстенькую аппетитную полёвку. Пламя из него лезло уже абсолютно бесконтрольно. - Угощайтесь… - из открытого перед ним портсигара вновь повеяло полынной степью под бесконечными серыми небесами. Здешний дождь недовольно зашипел и, словно штора, отдёрнулся от этого аромата, уходя на запад. Маршал несколько неловко (заледеневшие пальцы слушались плохо) поймал за тонкую талию пленницу в платьице из полупрозрачной папиросной бумаги, и она тут же вспыхнула, отразившись в двух парах зрачков. Глубоко затянулся, сжав самокрутку в углу губ, и лёгкие наполнились абсентовым туманом, а голову ощутимо повело - край обморока, миг откровения. Перед глазами его промелькнула фигура рыжеволосого мальчишки-подростка, что шёл через осеннее поле, не оглядываясь и рассеянно ведя рукой по метёлочкам ковыля и полыни, а потом Маршалу стало на редкость спокойно и хорошо. Как-то… как-то предрешённо. И будь, что будет. Милорд наблюдал за ним со странной, изогнутой улыбкой, будто углы его тонких губ кто-то насильно приподнял и приметал невидимыми нитками, чтобы оставались неподвижны. Потом перевёл взгляд на здание автостанции, угрюмо капавшее с края крыши остатками уходящего дождя, и зябко повёл точёными плечами. Сам он не курил, но портсигар не убирал, так и держа его в руке. Если бы Маршал не блуждал сейчас в полынных облаках, он бы, пожалуй, удивился. Рейсовый автобус, всё-таки приманившись на сигаретный дым, грузно выполз из лесополосы - сизый, как бывалый голубь, весь в разводах грязи и копоти. Одышливо выдохнув, он остановился у условного крыльца станции, обозначенного в пространстве печально покосившейся урной, и Милорд безмолвно к нему пошёл. А Маршалу, всё ещё не выпускающему самокрутку из зубов, померещилось шуршащее и шепчущее поле вместо осклизлого асфальта… и почему-то тёмное влажное пятно на спине бушлата. Казалось, что ещё шаг, или два, - и идущий впереди молча упадёт лицом в этот вечный призрачный ковыль да полынь, так и не выпустив из пальцев портсигар, и так и не перестав застыло улыбаться… Маршал невольно ускорился, стремясь догнать. Надвинулся чёрный провал в автобусьи недра, откуда вяло вытекала жиденькая струйка в дюжину сонных пассажиров. Он почти поравнялся с Милордом, успев краем глаза заметить неестественную белизну вцепившихся в портсигар, стиснутых чуть ли не в судороге пальцев… и тут его аккуратно, но крепко взяли под локти. Маршал даже вначале не понял, что случилось. Он был так одурманен степной самокруткой и видением среди полыни и ковыля, что не ощутил приближения чужаков, не осознал угрозу. И потому сейчас он был унизительно взят в капкан двумя как бы гражданскими в неразличимой на фоне пейзажа одежде. Руки заломлены за спину ровно настолько, что одно резкое движение - и потрескивающие кости разойдутся продольными трещинами. Дотлевает на асфальте окурок самокрутки, издевательски исходя ароматным дымом. Дерущее горло осознание собственного идиотизма моментально отрезвляет, заставляя кашлянуть окровавленным злым «Блядь!». Узкая спина Милорда чуть вздрагивает от этого лязгающего звука (изжёванная и сплюнутая в белую хирургическую кювету пуля), но он не оборачивается, аккуратно поднимаясь на три ступеньки во тьму и показывая водителю своё удостоверение. Маршал смотрит, не веря. Уже начавший расползаться по плечам и рукавам шинели мертвенный огонь истаивает в очередном порыве свежующего заживо ветра. - Милорд… - еле слышно. С таким звуком трепещет узкий язычок синего пламени спиртовки, когда ты в сердцевине ночи идёшь по коридору к умывальне, а за каждой дверью пытаются проснуться те, чьи фотографии ты видел в траурных рамках в фойе Штаба дни и недели тому назад. Именно вот с этим… Он оборачивается и смотрит безо всякого выражения. Густой свинец его глаз заставляет вспомнить то самое содержимое грешного оцинкованного ведра, которое Маршал с непонятной ему брезгливостью вышвырнул в сугроб на первой же остановке, вызвав торжествующие воинственные вопли воронья. И опять эта застывшая улыбка, изогнутая хирургической иглой на матовом полотне лица. Маршал глотает обратно ещё один трепещущий оклик: это бессмысленно. Абсолютно бессмысленно. Потому что Милорд действительно хорошо делает свою работу. Даже если она заключается в уничтожении напарника, по несчастливому, дикому недоразумению вновь встретившему свою душу. - Так надо, - беззвучно выговаривают узкие губы, всё-таки сломав застывшую улыбку. - Поверьте мне. Профессионально-плавное и при этом стремительное движение руки, вынимающей из-под бушлата до странности изящный, чуть ли не дамский револьвер с вязью из виноградных лоз на рукоятке. Маршалу хочется крикнуть «Да будь ты проклят!» - адресуясь, скорее, к самому себе, и к почти случившемуся с ним чувству приязни, давно забытому и потому преступному. Но он не успевает, не успевает ничего - мир превращается в бескрайнее поле ковыля, на которое, кружась, медленно опускается первый снег.