вещи, о которых не говорят

- ненавижу его, - шото сразу же понятливо кивает, понимая, о ком говорит его брат. это было в те редкие моменты, когда их отец вновь пропадал на миссии. - однажды я его убью и вызволю нас отсюда. шото задумался. ему было всего пять лет, но он прекрасно понимал, что не стоит кидаться какими-то легкими, ничего незначащими фразами в ответ на искренность тойи. - … я верю тебе. это значило “я верю в тебя”, это значило “я доверяю тебе свою жизнь”, это значило “пожалуйста, спаси нас”. это значило “я люблю тебя”. его жизнь, построенная из боли, отчаяния и желания прикончить своего папашу, была сродни бесконечно падающему покойнику. все ниже и ниже, но никогда так и не достигая дна. короткие времяпрепровождения с тойей были словно отдельной, спокойной гаванью, посреди моря ненависти. они понимали друг друга, как никто. ни один другой человек не знал каково это: просыпаться каждое утро, смотреть в потолок и чувствовать подступающую тошноту. неистово хотелось блевать. и от вида этого нежно-бежевого потолка. и от этого дома. и от изрядно бесившего старателя. а еще хотелось молча удавиться, чтоб все это просто… закончилось. чтоб этого придурошного отца убила причуда какого-нибудь злодея. чтоб его наконец-то похоронили, ну а после “о мертвых только хорошо”. а вот тойя знал. тойя ходил вечно побитый, в гематомах и с пылающим огнем ненависти в глазах, горящим также ярко и прекрасно, как и его причуда. тойя каждую ночь шептал господу единственную просьбу: чтоб его отец наконец-то помер. но пресловутый бог не слышал или же не хотел слышать его молитв. лишь смотря на шото, его милого, дорогого младшего брата, в его синих глазах появлялось что-то похожее на нежность. для самого тойи присутствие шото являлось чем-то наподобие маленького лучика света в полной темноте. но говорить - не делать, и одним днем тойя умер от рук их горячо любимого отца. вот так просто. тела не осталось. шото даже не успел попрощаться с ним. его прах стал пеплом и развеялся на мельчайшие частицы атомов, распространяясь невидимой белой нитью по миру. на следующий день светило редкое солнце посреди зимы. как божественная насмешка. огонь ненависти перешел к гетерохромным глазам маленького мальчика и запылал восхитительным, ярко-синим цветом. как в дань памяти.