Wade's Anatomy

Наверное, это первое, что Питер увидел от Уэйда, от настоящего Уэйда, еще не зная ни имени его, ни совсем-не-геройского прозвища — его искалеченные обожженные руки солдата, который попал в беду и чудом выжил... Видно, перчатки он снял, когда вытирал брызги чужих мозгов с питерова лица или щупал пульс. И сейчас эти руки с грязной каемкой засохшей крови под ногтями ловко разбирали винтовку, из которой его спаситель только что профессионально застрелил пять, нет, шесть человек. Питера мутило, и он едва стоял, покачиваясь, держась за старенький автомобиль. Руки тем временем любовно огладили трофейное старковское оружие — то самое, из которого его оглушили. Будь Питер обычным человеком, единственного попадания ему бы и хватило. А так, наверное, жить будет. Но, может, не долго. Руки аккуратно, настойчиво исследуют переключатели и предохранители, наводят пушку на Питера. Левая плавно сдвигает рычаг мощности. Питер не хочет смотреть в линзы прибора ночного видения, который так напоминает ему о Тумсе и о собственных вечных, бесконечных провалах. Но всему ведь когда-то приходит конец. Питер смотрит на крепкую шрамированную ладонь, плотно охватившую рукоять, и ждет, когда указательный палец плавно двинется, нажимая спусковой крючок. — А ты везунчик. Этот малыш слона может уложить, но почему-то... Иди сюда, мой сладкий, дома покормлю и осмотрю... — Руки еще раз ласкают бластер перед тем, как завернуть его в тряпицу и отправить в длинную черную сумку вслед за чехлом с винтовкой. Дверь авто хлопает в тишине, как еще один последний выстрел, и Питер вздрагивает от громкого звука. — Ну что стоишь, едешь? Давай живей! Питер неловко забирается на пассажирское. Силенок хватает только не заблевать все вокруг. Когда незнакомец снимает очки ночного видения и затем, так получается, по дороге разматывает с головы камуфляжный шарф — Питер если и пялится в его сторону, то только на руки, не поднимая глаз. Широкие ладони спокойно лежат на руле, и на правом запястье — оно было бы красивым, если бы не эти ужасные шрамы, пропорциональное, хорошо очерченное, — поблескивают неуместные часы с котенком, как будто бы подарок от маленькой девочки. Питер когда-то читал странную статью по криминалистике, где говорилось, что убийцы бывают порой невероятно сентиментальны... Так что, может... может, это посмертное воспоминание о дочери?.. И Питер — подумать бы ему лучше сейчас о себе — вдруг отчаянно начинает надеяться, что девочка жива, и с ней все хорошо, и она даже иногда видит отца по выходным, вообще не подозревая, чем он занимается — совсем как дети тех бандитов, которых они оставили там мертвых. Он, он оставил, незнакомец. Питер отворачивается к окну. Он так невыносимо устал. Хочется, чтобы этот долгий день скорее закончился. А лучше бы и не начинался вовсе. Но чужая рука вдруг по-хозяйски вторгается в его пространство, шарит в бардачке, достает помятую шоколадку и протягивает ему. Розовая кошечка подмигивает блестящими глазами-стразами. — Хочешь? Только не заблюй мне тут все. Грэнни и так хлебнула лиха за свою долгую автомобильную жизнь... И Питер, несмотря на все свои опасения, почему-то послушно берет шоколадку из рук незнакомца и ест. Как позднее Питер понимает — потому что, может быть, он тогда и влюбился в эти руки, которые, изуродованные и страшные, тем не менее подхватили его и пронесли те сто ярдов от ангара до машины, когда он совсем не мог идти.