Wade's Anatomy

Моросит. Декабрьские промозглые сумерки застревают в бронхах. Питер взял такси от Квинса до Сэндс Пойнт, как обычно, но последние пятьсот ярдов идет пешком, вдыхая ветер с залива и слушая трепет полумертвых листьев. Паранойя, да еще чужая, чтоб ее. Там далеко, кажется, в кухне, горит свет — значит, Уэйд все-таки пришел домой раньше. Дом, черт побери. Он настолько круче малогабаритной квартиры. Два этажа, чердак, закрытый от Питера подвал, восемь гребанных спален! Уэйд как жопой чует, что Питер ему завидует. На той неделе пока Питер возился с очередной бессмысленной мерзостью в их импровизированной лаборатории, Уэйд, кроша начосами вокруг кушетки, лениво рассуждал под вискарик, что, если Питер не убьется к восемнадцати, то, может, он отпишет ему дом со всей херней, только не продавай его, ладно, а сам, наконец, заберет Элли и упиздует куда-нибудь… В Европу, может быть? Что думаешь? Альпы, предгорья Пиренеев? Нет, слишком континентально… И там как-то, знаешь, нет воздуха, нет вот этой жизни… настоящей… В Африку? Нет, там без калаша никуда. Да и какие, в пизду, цветочные лавки в Нигерии… Уэйд замолкает. Отхлебывает из горла. Эх, Элли, Элли… — Ньюфаундленд? — предлагает Питер, поправляя химический респиратор, в горле все равно комок, хоть и вытяжка фигачит во всю силу. — Тебе же там нравилось. Или Новая Зеландия. Ебеня, до которых никому нет дела, и где точно никому не будет дела до двух мутантов. До двух. Его-то никто не приглашал. Хотя, собственно, какая ему разница. — А что, пожалуй, ты и прав, друг мой Пйотр… На край земли, да. Новое варварство против тотального контроля, — Уэйд делает еще глоток и прочищает горло. И ведь не берет же его ничего. Надел бы уже средства защиты или свалил на кухню варить тайский суп кху ям. А то развалился тут с умным видом, говорит под руку. Реакция не такая, как надо, и Питер злится. — А ты станешь первым миллениалом в истории, который не бомж к окончанию — где там у тебя твоя новая стажиро… — Уэйд! — Питер смотрит на него в упор и встряхивает склянку. — Нельзя издеваться над человеком, у которого в руках пинта кислоты! — Уэйд мычит что-то под нос. — Хотя нет, тебе-то уже все равно. Уэйд только ржет, запрокидывая голову: — Питти, ты сейчас похож на тапира с оттоптанными яйцами. Три — пять за вечер, отстаешь, — подытоживает он. Отсмеявшись, допивает виски и нацепляет, наконец, респиратор. — Только ради тебя, детка. — Голос через фильтры звучит глухо, хотя выглядит, действительно, забавно. Тапир, вот же, блин, воображение. — Все, прячу мои прелести. Давай, Пинкман, не отвлекайся, нам еще ужин химичить. Под бубнеж Уэйда — херней ты страдаешь с этой кислотой, нормальная граната всегда будет лучше против металла — Питер все-таки изговнял тогда диспенсер в одном из шутеров, но пару десятков картриджей удалось начинить. Теперь дело за полевыми испытаниями, а то было бы неприятно растворить свои же пальцы или шутер вместе с запястьем… Дом он ему завещает. Ага. Да к чертям это все! Питер привычно перемахивает через забор и заглядывает в зарешеченное окно. В телевизоре мелькает старое шоу, маска валяется на полу, истекая разведенной дождиком кровью, а сам Уэйд на диванчике, ноги на столе, жует буррито, большой бумажный пакет в жирных пятнах стоит рядом. Он предупредительно стучит, хотя, вроде бы, они договорились насчет залетной разрывной в лоб — у Уэйда инстинкты, а у Питера нервы — и открывает окно своим магнитным ключом. Запрыгивает внутрь. Вещи со всех подоконников постепенно перекочевали на полки или в мусорку, невысказанное «добро пожаловать». — Ммм, Пифи, пьифеф, уофайфя, — Уэйд машет в сторону пакета. На левой руке не хватает четырех пальцев, их розовые зародыши торчат из обрезанной перчатки. К некоторым вещам невозможно привыкнуть. Казалось бы. — А… пальцы? — Ой, забыл про них совсем, — Уэйд спускает ноги со стола, откладывает буррито и начинает рыться нормальной рукой по всем своим карманчикам, кармашкам и карманищам. — Конечно, через пару недель, мы бы, возможно, почуяли неладное… О, а вот и они! — Он тянет из кармана какую-то грязную окровавленную тряпицу, и отрезанные пальцы рассыпаются по полу. — Бля! Уэйд поднимает их один за другим, раскладывая в ряд на столе: — Этот пальчик в лес ходил, этот пальчик мет варил, это пальчик мет толкал… Черт, мизинчик, мы потеряли мизинчика! Ну что за херня!.. Нет, я точно его подбирал, — он снова начинает рыться по карманам. — Знаешь, они там валялись такие одинокие, такие грустные в этом дерьме… А мы их похороним, как маленьких солдат, на заднем дворе, в сардинковом общем гробу… Может, это и нездоровая привязанность, знаешь, как у одного парня из передачи про хордеров, он там просто все собирал, коробки волос, ногтей, прочей херни, не к столу будь сказано… Ну просто невозможно их было там оставить на произвол… Вот представь, если есть какой-то чувак, который мной одержим, например, тайный поклонник или там сталкер. И вот он эти части соберет однажды и составит франкенштейна — ходячий зомбипул, а?.. А что, хорошая идея, между прочим… Если все это бросать, где отрезано… Питер встает на четвереньки и лезет под посудный шкаф. Выкладывает мизинчика на стол. Ко всему человек привыкает. — Вот. — Спасибо. Дааа, за пятнадцать лет уже на целый реликварий накопилось… Святой Уэйд Заебанский, покровитель всех… — Уэйд снова принимается за буррито. — Не сделаешь, кстати, кофе? Слово «кофе» он произносит с особой интонацией, как бы намекая, что это Питер сжег кофемашину, хотя очевидно, что она бы и так скоро сломалась, просто именно Питер нажал на кнопку в тот самый момент… Везет, как Паркеру, да. Питер ставит турку на плиту. Затем берет миску и накрывает ею тела павших. Нафиг, отпевание пройдет при закрытом гробе. И похороны не раньше, чем завтра, он сегодня точно не сунется обратно на улицу в эту адскую погоду. — А я, ну, маффинов принес. К чаю, — он достает на стол помятую коробку из рюкзака. Это вот все, что сейчас происходит, — тоже дело буквально одного момента… Питер всегда оказывался не тогда и не там. Типа, у них сегодня совместная дата. Аккурат два месяца назад в плохом месте в плохое время. Питер до сих пор не хочет до конца поверить в то, как он эпично облажался, и — ну и сдох бы там, наверное, если бы не… Уэйд никак не комментирует, да навряд ли помнит вообще, сминает бумажку из-под буррито и ловко попадает ею в ведро. — Мне по-гейски, с молоком. Там, кстати, в морозилке еще рука лежит с прошлого раза. Надо ее тоже похоронить. Розовый такой пакет, Victoria’s Secret. Питер разливает кофе по чашкам. Он, конечно, подозревал, что в этом свертке не говяжья печенка. Но думал больше в сторону, не знаю там, изделий из секс-шопа? Хотя, господи, блядь, зачем бы изделия из секс-шопа хранить в морозилке?!.. Это что-то просто… Уэйд, он… Ну ладно, руку они тоже похоронят. — А что с рукой? — Это, наверное, случилось, когда Уэйд забирал оборудование из подпольной лаборатории. Быстро отросла, получается, за сутки. — Да кости в крошку раздробило. Оторви и выбрось. Бывает, что проще выкинуть, чем исправить. М-м, малиновые ничего так. Питер плюхается на стул напротив. Все-таки хорошо, когда большой дом. Даже если случайно и временно. Даже если в итоге кто-то, как всегда, останется один. Ведь вот сейчас на этом столе, например, отлично помещаются две пары ног, четыре пальца, маффины и буррито. Питер отхлебывает сладкий кофе. Он наконец-то отогрелся. Буррито жирные, вредные — восхитительные. — А я не люблю выкидывать. Никого и ничего. Все можно исправить. Звучит немного самонадеянно, конечно. Когда откусываешь больше, чем можешь прожевать. Это с Питером часто. Уэйд фыркает, как всегда, когда не согласен, вот сейчас заявит, что Питер херню несет. Но нет, он внезапно ухмыляется: — Ну, ловлю на слове, доктор. Сам подписался. Питер мрачнеет, охваченный неприятным предчувствием: — Кофемашина, да? — Кофемашина.