II.
22 апреля 2020 г., 19:20
В этой квартире не открывают окна.
Деревянные трухлявые рамы никуда не годятся — дождь льёт каждый раз прямо на подоконник с потрескавшейся белой краской, ударяясь о грязные стёкла и оставляя новые разводы от громких капель.
Джошуа старается не думать о том, что совсем скоро эти стёкла рассыпятся на сотни осколков от очередного ливня, который будет, точно ведь, будет бить по этим несчастным окнам с такой силой, что захочется закрыть уши руками.
Лишь бы не слышать.
На скрипучем полу — несколько картонных коробок, до верху забитых хламом. Джош разберёт их когда-нибудь. Он даёт себе слово каждый понедельник и обещает, что здесь станет светлее, чище и уютнее. Джош обещает себе, что в его руках снова окажется кисть, и засохшая гуашь в пластмассовых баночках вновь будет разбросана по всей кухне просто потому, что художник не мог найти нужную.
Джош обещает, но никогда не делает.
— Сколько ей было тогда?
Мужчина опирается на расшатанный кухонный стол руками, поднимая взгляд вверх — смотрит на мальчишку, который, сидя на столешнице, болтает ногами в мокрых кедах и задаёт вопросы, даже не глядя на Дана.
— Как тебе сейчас, — а Джошуа не жаль: не жаль ни слов, ни своей боли. Сердце до сих пор ноет, хотя сам Дан знает: бессмысленно.
Лампочка, висящая под потолком, мигает и трещит, давит этим полумраком жёлтого освещения на голову, которая и без того раскалывается изнутри по каркасу черепной коробки.
— Тайлер? — чужое имя отчего-то звучит непривычно мягко, хочется даже запить холодной водой эту приторную слабость собственного голоса.
— Что? — Джозеф хмурится, отрываясь от своего незатейливого занятия: водит кончиком пальца по поверхности, выводя какие-то символы, и шмыгает носом, натягивая рукава одежды сильнее.
Мужчина хмыкает, не зная, что спросить или сказать. Нужно ли?
До сих пор в голове шумит море, и привкус солёной воды на языке разъедает слизистые.
Дан подходит к парню почти вплотную, сводя брови к переносице.
«Я Тайлер», — каких-то полчаса назад прозвучал недовольный голос юноши, который тушил носком обуви сигарету.
«Запомню», — в ответ усмехнулся Джош, не находя других слов для ответа.
Тайлер переводит взгляд карих глаз на лицо напротив — мужчина серьёзен, внимателен, и от этого, честно сказать, как-то не по себе. Но мальчишка молчит, отворачивая голову к окну.
У них всё слишком просто.
Джош готов рассмеяться от того, насколько ситуация откровенно дурацкая.
У него нечего красть и угрожать ему тоже — нечем, а Джозеф совсем не похож на того, кому нужны стопка старых пыльных книг и, нашедший своё место в углу, мольберт.
Тайлеру почему-то хочется верить. То ли от того, что слишком умело спрашивает, то ли от того, что доверять свои мысли больше особо и некому.
— Не смотри на меня так, — мальчишка фыркает, съёживаясь и набрасывая капюшон влажной кофты на голову. Здесь не греют чугунные батареи, а мокрая одежда только прибавляет дрожи.
— Почему? — Дан улыбается уголками губ, чувствуя, как сквозняк забирается за шейные позвонки, голос Тайлера — туда же.
Почему-то сложно отвести взгляд от подростка, который прикрывает подрагивающие ресницы и сжимает сильнее зубы. Об его скулы можно порезаться.
— Тебе сложно, что ли? — Джозеф приподнимает брови, непонимающе рассматривая лицо собеседника.
— Просто делать нечего, — мужчина пожимает плечами, кончиком пальца дотрагиваясь до щеки Тайлера.
Холодным прикосновением ведёт невидимую линию по бледному лицу и задерживается у обветрившихся губ, касаясь нижней большим пальцем.
Это хочется запечатлеть на смятом альбомном листе, используя только акварель. Изобразить очертания и тени выразительного фарфорового лица так, чтобы никто, кроме самого художника, не понял.
Такие картины рисуют не для поиска всеобщего смысла и совсем не для размышлений. Эти рисунки только для себя. Что-то слишком личное до такой степени, что весь мир не заслуживает увидеть.
Тайлер привлекает своим холодом, которым от него веет в действиях, словах и взгляде; привлекает своими сумбурными, какими-то необъяснимыми поступками. Привлекает тем, что от него веет юностью так, будто этот мальчишка — потерянное счастье. Слегка исхудавшее, заблудившиеся, но всё ещё какое-то очаровывающее.
Пусть и немного разбитое.
— Ты можешь уйти, — Дан всматривается в глаза цвета верескового мёда, почему-то цепляясь за этот оттенок, — если хочешь.
Лампочка, висящая под потолком, лопается, когда Джошуа подходит ещё ближе, различая теперь в полумраке только очертания чужого лица.
Под ногами хрустят тонкие осколки, рассыпавшиеся по всей кухне.
Точно так же в голове рассыпаются мысли, больно бьющиеся об височную часть.
Размышления какие-то простуженные. До того беспорядочные и несвязные, что хочется попросить их заткнуться, чтобы заглушить спектр гулких голосов. Надоели.
Тайлер едва слышно выдыхает и, кажется, в этой тишине можно уловить даже ритм-биение его сердца. Как у воробья.
Джош не понимает, почему позволил этому парню вытащить себя из солёной воды — мог ведь оттолкнуть; не хочет думать о том, почему рассказал ему всё: Эшли — тема до того наболевшая, что рёбра сжимает изнутри, не позволяя нормально дышать, но впервые за несколько лет хватило духу произнести вслух слова, столько времени живущие в голове.
— Почему ты не помог ей? — Тайлер, склонив голову и глядя себе под ноги, едва поспевал за мужчиной, ощущая, как дождевая вода с глухим стуком разбивается об серый асфальт.
— Потому, что от этого нет лекарств, — Джош то ли соврал, то ли умолчал, как всё на самом деле. В любом случае — это нечестно.
И прямо сейчас, когда под ногами — стекло, а в воздухе — озноб, в этой холодной квартире почему-то спокойно.
Подушечками пальцев Тайлер касается линии челюсти Дана, чувствуя колкость от щетины, в конце концов вплетаясь цепкими пальцами во влажные волосы на затылке, когда чувствует дыхание напротив своих губ.
— Не надо, — голос юноши хриплый, а рука больно стягивает винные, кудрявые пряди.
Потому, что и вправду для Тайлера всё это — лишнее.
