Сборная Мосянка

Молодой господин Цзян порывист, несдержан, а порою и откровенно груб. Не с ним, конечно же, никто из молодёжи не позволил бы себе непочтительности с учителем; и всё же порою Лань Цижэнь видит, как от замечаний губы наследника великого клана сжимаются чуть сильнее. Он впитывает поучения словно отравленную воду — недовольно, через силу, — а не принимает с благодарностью и смирением. Каждое назидание для него — будто удар по лицу, привычный, но оттого не более приятный. Лань Цижэнь качает головой. Подобная крайность восприятия — неизбежный атрибут юности. Наследник вырастет, станет мудрее и, возможно, через много лет припомнит слова старого учителя. Если, конечно, они не осядут в нём песком, не уйдут в глубину — туда, куда уходит корнями самоумаление Цзян Ваньиня. Должно быть, юноша полагает, что успешно скрывает своё недовольство за руганью с братом и за тяжёлым молчанием. Но Лань Цижэнь видит, как пугающе часто Цзян Ваньинь себя принижает. Как кусает губы, когда кто-то проворнее него успевает ответить на учебный вопрос; как молчит, не подавая виду, что нашёл интересное решение поставленной задачи — недооценивает себя, снова и снова. Лань Цижэнь проверяет его записи в числе прочих. Идеи Цзян Ваньиня вполне жизнеспособны. Быть может, чуть наивны или дерзки, но выполнимы, а порою и оптимальны. Если бы завтра клану Юньмэн Цзян пришлось использовать их на ночной охоте, глава не остался бы недоволен. А впрочем… Глава Цзян не жалует сына, это известно всем, и тем более Лань Цижэню, с которым Цзян Фэнмянь приятельствует с юности. Золотое было время… Много воды утекло с тех пор, но глава Цзян остался так же мягок и рассудителен. Оттого лишь более странно видеть, в каких железных рукавицах он держит собственного сына. От похвалы Цзян Ваньинь широко распахивает глаза, будто услышав нечто поразительное. Он потерянно хлопает ресницами и молчит, пока шумный наречённый брат бурно за него радуется. Несомненно, тот сгрёб бы своего Цзян Чэна в охапку, не будь в разгаре занятие. Лань Цижэню приходится повысить голос, чтобы не забывался. Краем глаза он успевает заметить румянец на скулах будущего главы, нежный, будто сильно разбавленный водой кармин. А ведь учитель всего лишь похвалил его базовую технику. Вэй Усянь и Цзян Ваньинь неразлучны, и в Юньмэн Цзян убеждены: когда эти двое встанут во главе клана, всех ждёт блестящее будущее. Однако Лань Цижэнь не разделяет этого мнения. Глава должен быть целостен и независим, доверять прежде всего самому себе, и этому Цзян Ваньиню лишь предстоит научиться. Понять цену и вес личного решения, научиться жить не сравнивая. Ему было бы полезно хоть пару месяцев провести без своего беспокойного братца, на которого он беспрестанно оглядывается. Зачем ты это делаешь, молодой господин Цзян? Неужели не видишь, что в тебе и так есть всё, что нужно? Вэй Усянь невозможен. Неизбежен, как стихийное бедствие. От одного его вида у Лань Цижэня начинает гудеть в темени. Мальчишка талантлив, нельзя не признать, но у этого таланта потенциал булыжника, неумело выпущенного из пращи — невозможно предугадать, что он пробьёт: не то висящий под крышей осиный улей, не то чужой череп, а может, и вовсе упадёт горе-стрелку на макушку. Одарённость Вэй Усяня требует огранки, и немалой, иначе не миновать беды. Но Цзян Ваньинь, как бы не бранился на брата, совершенно им очарован, пусть никогда и не признает этого. Кто в этой парочке несёт лидерское знамя — ясно как божий день, и это тревожит Лань Цижэня: Вэй Усянь не готов. Он слишком беспечен и самоуверен, и не в силах ответить даже за себя самого, что уж говорить о клане и ордене. Его дух ошеломителен и всеобъемлющ, словно запах садовой лилии, и за ним не слышно остальных цветов. Не слышно Цзян Ваньиня. Сам того не зная, буйный брат не даёт ему раскрыться. Стрелы Вэй Усяня попадают точно в цель, и Цзян Ваньинь опускает лук. Вэй Усянь высказывает на занятии очередную безумную теорию о мертвецах, Лань Цижэнь нервно швыряется в него мешочком с пахучими травами, а Цзян Ваньинь отчитывает брата, пряча за жёсткими словами полудетский восторг. Вэй Усянь, ловкий и изящный, словно молодой журавль, танцует с мечом, между делом подтрунивает над Ванцзи, и тело Цзян Ваньиня деревенеет. Он умеет двигаться слаженно, хватка на рукояти Саньду — безупречна, но стоит ему заметить брата — и всё меняется. Цзян Ваньинь ни в чём ему не уступает, на самом деле, вот только сам он этого не видит, теряясь в тени. Засевшие внутри сомнения будто отводят от него солнце, не позволяя засиять в полную мощь. Вэй Усянь ввязывается в драку с Цзинь Цзысюанем, и стайка приезжих учеников обсуждает это великое событие не меньше недели. — Молодец, Вэй-сюн, вот это мужской шаг! — слышит Лань Цижэнь однажды мальчишеский шепоток. — Вмазал наглецу, защитил честь сестры! — И то правда! Поступок достойный главы, не то что Цзян Ваньинь — стоял да глазами хлопал как девица, — отвечает другой мальчик. — Вот-вот. Лань Цижэнь выходит из-за угла, отчитывает бездельников и назначает наказание. Будет им урок. В Облачных Глубинах запрещены сплетни, тем более такие бестолковые. Поступок Цзян Ваньиня достоин уважения: махать кулаками по первому желанию — отнюдь не достоинство для главы. Он надеется, что юный наследник это понимает, но всё равно делает мысленную пометку поговорить с ним. Судя по тону юных сплетников, Цзян Ваньиня осуждают не первый день, а Лань Цижэнь ещё помнит, какое огромное значение в этом возрасте имеет мнение сверстников. Вэй Усянь скоро покинет Облачные Глубины, Лань Цижэнь питает большие надежды — юный глава наконец-то сможет проявить себя отдельно от брата. Но всё выходит иначе: Вэй Усянь уезжает, и Цзян Ваньинь тускнеет, будто монета, забытая на дне сундука. Он выглядит потерянным и, кажется, не знает, куда деть руки, меньше общается со сверстниками, замыкается в себе. Словно Вэй Усянь был мостом, соединяющим юного наследника и внешний мир, и без него Цзян Ваньинь не знает, как выбраться с берега собственного отчуждения. Он теперь всегда один — один упражняется с мечом, один засиживается в библиотеке, на общих занятиях то и дело оглядывается через плечо, слишком поздно вспоминая, что нужный ему человек там больше не сидит. Эта потерянность до боли напоминает Лань Цижэню его самого в те дни, когда он впервые остался один на один с заботами клана. Только в его случае это было внезапно: никто не предполагал, что младший сын встанет однажды во главе Гусу Лань, но брат поставил всех перед фактом, и никто — включая Лань Цижэня — не посмел перечить. Зато теперь он не понаслышке знал: глава клана и ордена, на самом деле, всегда один, несмотря на всех советников и старейшин; на нём и только на нём лежит бремя принятия самых сложных и неоднозначных решений, и кто бы ни стоял от него по правую руку, главе всегда надлежит опираться в первую очередь на своё мнение. Иначе — хаос. Цзян Ваньинь должен это понять, и чем скорее, тем лучше. Лань Цижэня никто не поддерживал в пору его юности: старейшины не одобряли его возвышения, брат замкнулся, а родителей они потеряли рано. Цзян Ваньинь окружён семьёй, но по воле иронии — не менее одинок, чем Лань Цижэнь в своё время. Его долг — научиться черпать силу из своего одиночества. Юноше непросто, но Лань Цижэнь видит, как день ото дня всё больше пробивается на свет то, чем он на самом деле является. Видит, как Цзян Ваньинь становится увереннее в словах, как покидает его плечи болезненное напряжение. Он всё так же сомневается, всё так же хмурит брови на малейшую свою недоработку, он не стал к себе менее строг — но позволяет себе дышать, и это уже большой шаг. Он осмеливается импровизировать, и этим слегка напоминает Лань Цижэню старшего племянника: тот тоже никогда не спрашивал «как», приступая к незнакомой задаче, лишь спустя время уточнял, на верном ли он пути. Как итог, из детской смелости выросла уверенность в себе. Это правильно. Главе не стоит бояться принимать чужие поправки, но курс он обязан выбирать сам. Нужно намекнуть Сичэню, пусть уделит чуть больше внимания наследнику Цзян. Это общение будет полезно им обоим. Проходит полгода, и, уезжая, Цзян Ваньинь высоко держит голову. Лань Цижэнь говорит слова прощания и, вопреки собственному обычаю, хвалит ученика за проявленное усердие. Цзян Ваньинь больше не краснеет в ответ на похвалу, лишь почтительно склоняется, и лицо его светлеет. Тёмные глаза блестят на юном лице дерзко и живо, и Лань Цижэнь надеется, что Вэй Усянь не разрушит своим появлением всё то, над чем он так кропотливо трудился шесть месяцев. За это время у Цзян Ваньиня впервые получилось воссоздать талисман защиты собственноручно. — Как вы оцениваете свой результат? — спрашивает Лань Цижэнь, принимая у него работу. — Могло быть лучше, — отвечает юноша, не думая ни мгновения, и Лань Цижэню хочется прикрыть глаза от досады. — В каких аспектах? — педантично уточняет он. — Начертание символов, — невнятно говорит юноша, опуская глаза, — скорость работы, цвет… — Цвет?.. — Лань Цижэнь недоуменно хмурится на бурую ткань в своей ладони. — Следовало выбрать более яркий, — отвечает Цзянь Ваньинь, — более заметный, чтобы видеть издалека. Я поздно спохватился. Лань Цижэнь вздыхает так тихо, как это возможно, чтобы не привлечь ненужного внимания собеседника. Цвет талисмана — последнее, что вообще имеет значение. Энергетически заряженные объекты не обязательно видеть: их можно ощутить, иначе в их мире не существовало бы слепых заклинателей. А эстетика защиты и вовсе ничего не значит. — Цзян Ваньинь, — строго говорит он и видит, как ученик напрягается: не отворачивается, но искусно отводит глаза, глядя поверх уха Лань Цижэня; руки юноши заведены за спину, но совсем необязательно видеть их, чтобы знать, что они сжаты в кулаки, — это прекрасный результат. Вы славно потрудились. Будущий глава поднимает на него глаза: он явным образом изумлён, и Лань Цижэнь позволяет себе чуть приподнять брови в притворном удивлении. Что, мальчик, не ожидал? Это не просто одобрение, но высшая оценка. Лань Цижэнь слывёт строгим учителем, скупым на похвалу, но не видит ничего превратного в том, чтобы отдать должное в случае, где это не только оправданно, но и абсолютно необходимо. — Увидьте свой успех, будьте любезны. Запомните, как он выглядит, чтобы в следующий раз узнать. Ступайте. Цзянь Ваньинь замирает в поклоне и, развернувшись на пятках, уходит прочь. Лань Цижэнь успевает заметить чуть приподнявшийся краешек его губ и, склонив голову, улыбается в усы. Этому цветку не хватает лишь немного влаги, и ради такого дела Лань Цижэнь готов выступить дождём. Делегация клана Цзян отбывает, и Лань Цижэнь надеется, что зёрна, посаженные его рукой, в скором времени дадут свои плоды. Великие кланы собираются в Безночном городе, грядёт состязание по стрельбе. Когда прибывает делегация из Юньмэна, Лань Цижэнь находит глазами своих бывших учеников, и сердце его падает. Ничего не изменилось. Цзян Ваньинь всё так же ершится в беседах со своим братом и смотрит на него всё с тем же обожанием. Молодёжь разминается на стрельбище, Лань Цижэнь жестом отпускает Ванцзи, и тот уходит, не спеша присоединиться к сверстникам, словно их общество ему неприятно. Ещё одна забота. Лань Цижэнь качает головой и кидает на площадку последний взгляд, прежде чем уйти. В это мгновение стрела Цзян Ваньиня поражает мишень лишь на пару пальцев выше самого центра. Будь к дереву прибит флажок, Цзян Ваньинь поразил бы его ближе к краю. Неидеально с точки зрения живописи, но более чем достаточно, чтобы снять цель. Лань Цижэнь замирает. — Ха-ха, Цзян Чэн, вот незадача, промазал! Чуть-чуть ниже — и было бы в яблочко! — хохочет Вэй Усянь. — У тебя что, руки ещё дрожат после вчерашнего? — Заткнись, — шипит Цзян Ваньинь, щурясь от досады. Его пальцы на древке лука сжаты так сильно, что и без того светлая кожа кажется ещё белее. Наверняка выговаривает себе сейчас, костерит самого себя на все лады, а болтовня Вэй Усяня, как обычно, делает хуже. Лань Цижэнь поджимает губы. — Кто бы мог подумать, а! — веселится тем временем бесстыжий мальчишка, явно наслаждаясь гневом брата. — Столько тренироваться и так промахнуться, до чего обидно! Вэй Усянь скачет вокруг него, Цзян Ваньинь вскидывается, поворачиваясь к нему, и замечает Лань Цижэня. В глазах напротив мелькает узнавание, удивление и досада. Лань Цижэнь достаточно далеко, чтобы в приветственном поклоне не было необходимости; он стоит вполоборота, явно собираясь уйти. Их взгляды сцепляются на мгновение. Лань Цижэнь указывает глазами на мишень и приподнимает брови, удивленно и выжидающе. Возможно, ему кажется, а возможно, лицо Цзян Ваньина и впрямь чуть меняется. Однако это даже улыбкой это толком не назвать. — Катись ко всем гулям! — бросает он Вэй Усяню с уверенностью, которой ещё мгновение назад в его голосе не было. — Это прекрасный результат! Лань Цижэнь приглаживает усы, пряча улыбку в ладонь. Он ловит быстрый взгляд Цзян Ваньиня, еле заметно кивает и уходит, не оборачиваясь, под щебет Вэй Усяня. Пусть плоды созреют не скоро, но зёрна, посаженные его рукой, пустили корни. Остальное дело времени.