Во благо всем

Наступила ранняя зима. Ещё снег не лежал на сырой земле, и не было гололедицы, которая мучала горожан, почти всех без исключения — и пешеходов, и водителей. Кое-где даже лежала сухая и ломкая листва. Уже прошло 5 месяцев с той роковой встречи в "Канарейке". Ведущий "Загадок дыры" – Станислав Викторович Терентьев, — теперь работал за двоих. Ведь если раньше он работал только на аудиторию, то уже и на "Рукавов" от также трудился, если сил прилагал не больше. Искренняя ненависть и обида не только на себя, но и на всю ситуацию в целом, разъедала его по началу, втаптывая достоинство и журналистскую честь в землю, но по итогу деструктивные чувства превратились в смирение, как всегда происходило с подобными мыслями спустя время. Мужчина привык к новой роли, которая в контексте его деятельности выглядела подобающей и даже правильной, если не знать всех подробностей этого дела. Он исправно разоблачал местных чиновников, доказывая их причастность к бандитизму, бизнесу на стороне, отмытым деньгам и тайным любовницам. Это то, чем и должен заниматься журналист — говорить и показывать правду в любом проявлении. Но разве правда работает, когда ты сам нагло врёшь зрителям о своей независимости и неподкупности? Этот вопрос мучил журналиста-расследователя до сих пор. Сегодня он возвращался домой позднее обычного, даже учитывая то, что он и так возвращался домой поздно. Теперь координаты места его работы и его спального места различались, чему мужчина был несказанно рад — боль в спине от того, какие невозможные позы и формы ему приходилось принимать, чтобы уснуть за столом во времена, когда ассигнаций на спиртное не было, прошла. Теперь у него есть купюры и на алкоголь, и на спальное место. И мужчина каждый день, после 8 вечера, проезжал на автобусе под номером 9 до остановки "Кинотеатр «Комсомолец»". Потом приходилось добираться через вереницу дворов и улиц, похожие друг на друга, как под копирку. Сперва вверх по улице Ленина, потом повернуть в сторону городского госпиталя, пройти вниз по Карл-Марксу, свернуть во дворы возле ларька "Зима" и уже устремиться на улицу Чехова. Там располагался дом, в одной из квартир которого жил Станислав с недавних пор. Это была простая однокомнатная светлая квартира, которую он снимал у одной дамы лет 45. Однушку он выбрал намеренно: бутылки и остальной мусор будет легче убирать, особенно при условии, что бутылки от алкоголя оставались часто. Покупать жильё он намеренно не хотел — в голове всё витали мысли о "переезде в Останкино", где с "политикой гласности" цензуру ослабили. Матом, конечно, ругаться с экранов нельзя, но можно позволить себе куда больше, чем было раньше. Он не ждал, что его позовут сразу работать в стены телецентра с приходом Марка Владимировича в администрацию, но надежды ещё теплились в его душе. Ещё одним доводом для снятия квартиры служило то, что если бы он и покупал квартиру, то явно не делал этого в родном городе, откуда он мечтал уехать с 15 лет. Возможно, это был бы Петербург, возможно Москва, а при самом удачном стечении обстоятельств он уехал бы в Ригу. В самых дерзких мечтах, он грезил об Европе — желательно Франция или Италия, — но вот об Америке он мечтать себе буквально запрещал. Шанс уехать туда 1 к миллиону, оттого эти мысли в его голове он относил к разряду “фантастика”. Но, в последнее время, вся его жизнь была фантастикой, и в то, что он может уехать в Штаты, верилось всё больше. Солнце на рассвете пробивалось сквозь тюль и небольшую щель между шторами, образуя луч света, через которую была видна пыль, летающая в воздухе. На часах 6 утра и журналист, только что проснувшийся, продолжал лежать на кровати, страдая от головной боли и очередного приступа похмелья. Стандартное состояние для него на утро воскресенья; по субботам он оставался дома в одиночестве (в единственный полноценный выходной день) и, смотря телевизор в спальне, напивался до животного состояния. В лучшем случае, он просыпался в кровати. В худшем — падал во сне и всю ночь спал на полу. Сегодня ему повезло — он почти сполз на пол во сне, но не упал. Он снова чувствовал себя паршиво. Будто все его органы били битой на протяжении всей ночи, а ноги болели так, словно он весь день восходил на гору и шёл туда без остановки. От привкуса в собственном рту его тошнило, и он не нашёл ничего лучше, как запить его недопитым вином, которое плескалось на дне, и крепость которого выветрилась из-за того, что журналист оставил бутылку открытой. Может и голова его пройдёт. Стас любил воскресенье всем сердцем и душой. В этот день он мог отойти от работы и заниматься любимыми делами: читать Стругацких или Достоевского (это были его любимые писатели ещё со школьной скамьи), смотреть фильмы на японском видеомагнитофоне betamax, которые он покупал для своей коллекции на рынках, где иногда находилась “запрещёнка” — чернуха, порнуха и фильмы ужасов (её он также покупал, но уже для работы). Он мог позволить себе весь день просидеть перед окном, разглядывая с высоты пятого этажа прохожих, похожих с такого ракурса на муравьёв. Он даже иногда переслушивал любимые альбомы не менее любимых исполнителей - Всеволода Старозубова, Аллы Пугачёвой. Несмотря на то, что он просто обожал их творчество, всё же его самой любимой пластинкой была зарубежная «A Night At The Opera» группы «Queen». Эта пластинка попала ему в руки от зарубежного знакомого, который однажды гостил у него давным-давно. Он обожает её переслушивать в одиночестве, когда он погружён в свои мысли и пребывает в максимально меланхоличном настроении. В такие моменты он чаще всего вспоминал свою первую школьную любовь. Он толком не помнит её имени, и лицо помнит чертами. Но в памяти живы те чувства и эмоции, которые он переживал, будучи 16-летним пареньком, и то, как расцветала черёмуха той поздней весной. Он помнит вкус тех губ — сливочное мороженое, рожок которого они делили напополам. То, как таскал её портфель после школы, несмотря на то, что её класс заканчивал учиться позже, и он ждал её и в дождь и ветер. Он помнит, как они сидели у него, и Стас помогал ей с домашним заданием по истории. И помнит, как всё трепетало внутри него, когда он танцевал с ней в парке. Этот трепет он помнит лучше всего. Этот трепет пробирал каждую клеточку его организма. Каждый раз, когда она касалась его щеки, когда держала его за руку, поправляла немного съехавшие очки или нежно обнимала его, кротко касалась его губ — этот трепет пробирал его, словно сквозь него пустили электрический ток. Он помнит то, как она уезжала тем летом из города. Как он смотрел на это издалека, боясь показаться ей на глаза и поцеловать её напоследок. То, как она ждала его, надеясь, что последние минуты в городе она ещё может провести с ним. Но не смогла. Красный “москвич” выезжал из двора под звуки прощания со школьными друзьями и приятелями. Все размахивали руками, кричали в след просьбы писать им и не забывать о них. И она смотрела в окно заднего вида на эту толпу и помахивала счастливо своей маленькой рукой в ответ, не скрывая слёз. Она все ещё разглядывала тот десяток человек, которые пришли её проводить — вдруг он придёт. Но он не пришел. Парень остался наблюдать с высоты 4 этажа с балкона на то, как она прощалась со всеми и всё смотрела вдаль, изредка пытаясь поднять глаза и разглядеть на 4 этаже фигуру юноши. Станислав давно не испытывал этого трепета. Последний раз журналист испытывал это рядом с милейшей Алисой, которую так давно не видел. Он чувствовал себя виноватым за то, что так и не смог вытащить её из тюрьмы, мило именуемой "коробчонкой", которая впоследствии стала для девушки домом. Только она помогала ему не сходить с ума от отчаяния в самые горькие минуты тех времён, когда они были вместе. «Это были прекрасные годы совместной работы» — размышлял в голове ведущий, когда играла «Love of my life» — наверное, самая любимая его песня на пластинке. Обычно, он занимался всеми вышеперечисленными делами утром и днем, когда был в полном одиночестве, запертым в четырёх стенах. Вечером он позволить себе этого не мог. В воскресенье, к 10 часам вечера, он приезжал в "Канарейку" для того, чтобы отчитаться о проделанной работе и согласовать подачу материала и его порции. Никто не должен был догадаться, что информацию ведущему сливают криминальные верха, ведь тогда вся работа пойдет насмарку, а им ведь удалось продвинуть Марка Владимировича в областную думу по итогу октябрьских выборов. Это многого стоит. Если заговор вскроется, то тогда и Багдасарову, и Терентьеву, и, возможно, даже, Железняку придется несладко. Поэтому они каждое воскресенье, в кабинете Железняка на 3 этаже ресторана, проводили встречи наедине — только журналист и лидер "Рукавов". К встречам не допускались даже троица подручных Григория — он доверял им как своим родным братьям, но даже здесь есть опасность быть рассекреченными. Оставаясь наедине с Григорием Валерьевичем, он искренне переживал и испытывал стресс, каждый раз входя в кабинет и присаживаясь за стол напротив него. Это напряжение было иррациональным явлением, которое он не мог объяснить при всём желании. Оно просто существовало и в подробности возникновения этого явления он или боялся вдаваться, или попросту не хотел. Но это волнение невозможно было скрыть — руки потели, без того высокий голос становился тоньше и дрожал, то и дело уверенный и беззастенчивый журналист запинался и прятал взгляд, словно школьница. Его трясло изнутри и каждый раз лицо краснело, когда его снисходительно похлопывали по щекам руки лидера. Эти чувства вызывали в нём внутреннюю смуту, которую он не мог усмирить внутри себя. Каждый раз, испытывая животный страх перед ним, он ощущал ненавистную им уязвимость, которую всегда старался скрывать за своими манерами и повадками. Быть дрожащей тварью Терентьев не хотел, а право имеющим попросту не мог. Особенно, когда он оставался с Железняком наедине. Воскресный вечер был очень тихим сам по себе. Мало кто стремился идти гулять в позднее время или идти куда-то на танцплощадки местных домов культуры. Лишь малые группки молодёжи любили сидеть во дворах, подпевая песням Цоя или Летова, одновременно выпивая разливное пиво из бутылки, которое передавали по кругу, как кубок с вином во время причастия. И наплевать, что сейчас был жуткий холод: «Мы же в кожанках, ёпта…». Ну да, с этим аргументом вряд ли кто-то мог поспорить. Но зачастую все сидели по своим домам и готовились к следующей рабочей неделе, стараясь уснуть раньше, прежде чем те самые панки купят пиво и начнут играть мимо нот в десятый раз «Пачку сигарет». Обычно их замечал Стас, когда выходил из подъезда и направлялся в сторону остановки, думая про себя, что молодёжь, несмотря на новые времена и нравы, несильно меняется. Может, только люди стали свободнее и раскрепощённее. Но вот досуг проводят так же, как и сам Журналист проводил его, будучи в их возрасте. Только косуху не носил. Очередная полупустая девятка подъехала к остановке. Последняя, которая двигалась в сторону «Канарейки» сквозь пелену ночного города. В центре все ещё горели ярким огнём вывески, открыты были заведения и кое-где гуляли люди. В окраинах царила тьма, и лишь редкие фонари освещали путь. Поездка занимала от силы минут 20 — машин на дороге было мало, а сейчас и того меньше. Жизнь в городе буквально остановилась и уснула, но журналист знал точно, что «Канарейка» никогда бы не уснула. На самом деле, работа в «Канарейке» только начинала кипеть с заходом солнца за горизонт, когда бандиты подтягивались в ресторан и трапезничали, одновременно решая вопросики. Так было почти каждый вечер: ресторан был полон сомнительными личностями той прослойки общества, которая могла "спросить тебя за базар", слушала в основном шансон и иногда члены её вздорили меж собой, ведь бандитизм — грязное дело. Как бы вы не клялись на крови и не пели тирады о верности делу и братве, все понимали: как только крупные деньги замаячат на горизонте — про кодекс воровской чести можно забыть. Но единственный вечер, когда бандиты не собирались в ресторане — воскресный. Тот самый вечер был занят теми короткими встречами лидера с журналистом, которые длились максимум час. Ведущий не хотел верить в то, что ради него Железняк перенёс все дела и "закрывал" «Канарейку», чтобы не пугать и так впечатлительного мужчину, но если бы это оказалось правдой — он бы изрядно смутился. Возможно, ему бы это польстило, но явно больше вызвало бы дискомфорт. «Ради него переносят все дела, а он, возможно, плохо работает». Но журналист не решался снова вдаваться в глубины своих размышлений, дабы совсем там не потеряться от одиночества и проблем. Пусть все идёт, как шло раньше. Пока работает — не нужно доламывать в конец. Автобус подъехал к остановке, такой же пустой, как и почти весь город сейчас. Очередной лабиринт из улиц и дворов, где сидели почти такие же панки, что сидели в его дворе и также горланили песни «Гражданской Обороны». Слабо освещенные улицы пугали своим мраком и неизвестностью, превращая поиск ресторана в настоящее испытание. Журналист, слава богу, без проблем мог преодолеть пугающий мрак улиц и добраться до «Канарейки» даже с закрытыми глазами. Кажется, его вёл туда либо страх, либо долг. Иначе как объяснить это ощущение сдавленности внутри? Будто все органы поменяли местами, и внутри истошно колотиться что-то, но явно не сердце. Это исходило изнутри, будто в животе завелась стая опарышей, желающих разрушить и без того разлагающееся тело умершего внутри мужчины. Ноги-спички немного тряслись каждый раз, когда они встречались наедине, даже несмотря на то, что они делали так уже почти полгода — животный страх не проходил и вряд ли пройдет ближайшие месяцы. Но, несмотря на это гнетущее чувство, он всё ещё уверенно продолжал направляться в «Канарейку». Войдя в здание, он не стал излишне мешкать и уверенно двигался к кабинету Железняка. Прижав к себе портфель с документами, он уверенно восходил по лестнице, желая не злить опозданием и без того очень раздражительного лидера. Он не выдавал свою злость или негодование, считая, что это только покажет его слабость. Его непробиваемая неуязвимость поражала всех, с кем работал Железный. Каждый был уверен — он с легкостью мог с фирменной улыбкой Мона Лизы запиздить ногами человека до смерти, а через пару мгновений уже встречать дорогого гостя в лице Марка Владимировича с распростертыми объятиями, несмотря на то, что малиновый пиджак был испорчен каплями крови. Змеиное хладнокровие лидера завораживало Станислава, что в купе с его харизмой искренне пугало и заставляло подчиниться и служить, аки верный пёс, который каждую неделю, воскресным вечером, приносил в зубах новостную сводку. Кроткий и неуверенный стук в дверь пронзил воздух. Хриплый голос раздался из кабинета, приглашая ведущего войти в кабинет. Станислав вошёл в тёмную, слабо освещённую комнату офисного типа, которая отличалась от стандартных кабинетов только тем, что на полу лежали спортивные сумки, набитые наркотиками, деньгами и украденной ювелиркой, будто в этом ничего нет необычного. Без этих сумок, кабинет был бы похож на типичный кабинет бухгалтера. Но кажется, банде, и в частности самому Григорию, было плевать на вещдоки, лежащие почти у порога. Один налёт ОМОН’а на «Канарейку», и тогда все бы отправились в места не столь отдалённые от здешних. Это списывалось Терентьевым на похуистичное бесстрашие лидера, ведь даже если его и посадят в тюрьму, он быстро смотается оттуда и вернётся к своим любимым делам: бить людей и отбирать их деньги. А если дело будет вести Жилин , то милиционер, увидя сумки, набитые драгметаллом и банкнотами с Франклином, то ли от собственного безразличия, то ли от излишней занятости, то ли по своей бесконечной тупости, в самом удачном стечении обстоятельств, сам поможет погрузить вещи в машину и даст им сбежать, или попросту закроет глаза и не станет впутываться, предпочитая сидеть в участке и в очередной раз пытаться подстричь ногти дыроколом. В целом, складывалось ощущение, что всем было на всё похуй. И только журналиста хоть что-то заботило в этом мире. И на данный момент его заботил только Железняк, сидящий напротив него и отбивающий пальцами странный ритм по деревянному лакированному столу в ожидании вестей. – Ну что, очкарик? Что там с этими хануриками? Нарыл что-нибудь ценное? – Если совсем немного… – аккуратные длинные пальцы стали нервно перебирать папки с досье, которые находились в его портфеле. – Вот! Нашёл! Сковородин продолжает попытки связаться с Лисовецкой группировкой из Москвы. Есть некоторые сведения, что он ответственен у них за отмывание денег через администрацию. Пока доказательств мало, даже, наверное, слишком… Но я работаю над этим! Причём активно… – Ладно, верю. Не надо тут передо мной распинаться! – Извините. – Тогда, что там с Ершовым? – Он всё ещё сотрудничает с кем-то из правительства. Оба замешаны в эскорте. Насколько понимаю, их казино «Дама червей» за городом ещё и элитный закрытый бордель. – Интересно, откуда ты это знаешь? -– Удивлённо вздернул бровь лидер ОПГ, проявляя неподдельный интерес. Кажется, это был единственный раз за все 5 месяцев работы, когда Станислав наблюдал необычайную эмоциональность своего начальника. – Стрельникова помогла. У неё там есть несколько знакомых. Меня бы всё равно туда не пустили. Обычно там обитают “московские” и наша гордума. Я ни на кого из них не похож. – Ну да, ты для них рожей не вышел. – Ублюдочно ухмыльнулся лидер в своей естественной манере. Это нивелировалось его отрицательной харизмой, но не отменяло всей её ублюдочности. Ведущему лишь оставалось отвести смущенный взгляд в сторону. Сам он толком не понимал, от чего отводит взгляд — от обаятельно-мерзкого выражения лица Железняка, или от осознания собственной никчёмности. – Ха, неужели ты обиделся? – Кажется, рэкетир ловко подметил обиду в глазах ведущего, что только раззадорило бандита и даже… умилило? – Давайте вернёмся к делу, Григорий Валерьевич! – Журналист продолжал бегать глазами по страницам, делая вид, что занят и явно не хочет отходить от главной темы встречи. Это выдало его с потрохами. Роясь в своём портфеле в поисках “нужной папки”, мужчина неумело и так глупо пытался скрыть явный румянец на щеках. Снова это чувство пробрало его. Внутри всё скрутило, и сердце стучало в бешеном ритме. Казалось, он выпил несколько кружек черного крепкого кофе. Ладони снова потели, а в горле встал ком, что мешал дышать и заставлял его нервничать лишь сильнее. Тонкая кожа покрылась мурашками. – Ты сам сказал, что сегодня много не будет, – массивная, по сравнению с ведущим, мужская фигура встала из-за стола, медленно и осторожно двигаясь плавной поступью к стулу, где сидел раскрасневшийся и дрожащий от волнения, словно провинившийся школьник, Терентьев. – Мне кажется, тут всё понятно — ты хорошо поработал на этой неделе. – Он подошел слишком близко к журналисту, намереваясь разрушить его зону комфорта и снова поедать глазами это смущение, что так идеально подходило к его бледной коже. – В-Вы не могли бы… пожалуйста, встаньте чуть-чуточку подальше! – Я тебя чем-то смущаю? – Спросил Железняк, нежно касаясь плеч сотрудника СМИ. – Или я обидел тебя как-то? С его губ не пропадала ухмылка, что только ухудшало положение не только Стаса, но и всей ситуации в целом. Журналист томно выдохнул от прикосновений бандита, от чего невольно отвернулся, пытаясь ограничить любые зрительные контакты с мужчиной, что откровенно домогался его. Но почему он не уходит? Неужели он так боится Железняка, что просто не может дать ему отпор? Или же просто не хочет? Железняк наклонился ближе и аккуратно поддел кончиками пальцев подбородок ведущего, разворачивая его лицо в свою сторону. Они были слишком близко друг к другу, чтобы закончить вечер на нейтральной ноте. Абсолютная тишина в кабинете позволяла расслышать сбитое дыхание журналиста, который всё ещё скрывал стыдливый взгляд, направляя его куда-то вниз. Григорий не мог наслаждаться полноценно реакцией тающего от его грубых рук мужчины. Всему виной были очки ведущего, чересчур искажающие линзы которых портили всю картину. Ничего не оставалось, как медленно снять их с худого мужского лица и впервые взглянуть в его тёмные глаза по-настоящему. В это мгновение каждая клеточка тела расследователя напряглась, а он сам затаил дыхание, будто боясь спугнуть мужчину, похожего натурой на дикого зверя. Когда Григорий игриво стянул с ведущего оптику, он невольно, но всё также холодно усмехнулся: – Ха! А я думал у тебя реально глаза такие маленькие. Но, его взору предстали большие темные глаза, которые маняще блестели, смотря на рэкетира. У него были очень выразительные ресницы, которые делали его… невинным? Это только больше заводило Железняка, разжигая в нём огонь. Он заметил, как его большой палец расположился на чужой мужской нижней губе, тем самым приоткрывая его рот. Кажется, Железняк нашёл в этом нечто сексуальное. Но стоит ли доверять вкусу человека, который считает ношение малинового пиджака приемлемым? Он продолжил касаться его губ, чувствуя, насколько они были мягкими. Журналист лишь исподлобья наблюдал за выражением лица бандита, что наслаждался мгновением. Кажется, всё зашло слишком далеко, но явно не отменяло того, что это вызывало приятные ощущения. Стас растворился в эйфории, не заметив, как большой палец лидера уже лежал на его языке. Это была прекрасная возможность выпустить внутренних демонов, что только ждали нужного момента. 36-летний мужчина закрыл глаза и начал посасывать большой палец рэкетира, чувствуя всем нутром неправильность сего события. Это внутреннее давление снова разъедало его. Но только сейчас пришло осознание — вернулся потерянный ещё в школьные годы трепет. Он сжигал его от желания подчиниться и поддаться под напором сильных рук бандита. Ему нечего терять — он уже получает деньги за журналистскую проституцию. Что мешает начать отрабатывать деньги не только делом, но и телом? Железняк прекрасно мог читать людей, и у него выходило лучше всех пользоваться этим даром. Он ещё недостаточно почувствовал всю влажность и пространство его ротовой полости, которая будоражила его. Вместо пальцев хотелось поместить туда другие части тела, но, кажется, сейчас делать это — не лучшая идея. Но соблазн был так велик. Особенно, видя, как ведущий уподобляется собственной похотью и продолжает эти странные игры с лидером. Железняк по своей натуре всегда был хищником и, от части, тираном. По крайней мере, он всегда был доминатором и олицетворением опасности в глазах общества. Возможно, поэтому он не снимал своих очков даже в помещении в тёмное время суток. Это придавало ему большей загадочности и строгости. Но, кажется, даже через тёмные линзы очков нельзя было скрыть тот похотливый взгляд, который был в тот момент у бандита. Желание брало верх над ним, и он не мог больше держать всё под контролем своего холодного разума. Прекратив пихать пальцы в рот журналиста, который от этого очень раскраснелся, он скинул пиджак куда-то в угол и только сильнее приблизился к лицу Стаса, что только заводило обоих мужчин больше. Воздух между ними настолько наэлектризовался, что между ними пробежали искры. Одно мгновение и лидер увлёк журналиста во французский поцелуй, который был полон страсти и желания. Это поцелуй кружил голову и внутри от него всё горело. Стасу казалось, что губы Лидера пьянили, но от этого он только больше хотел целовать эти губы. Лидеру этого явно не хватало. Желание только росло с каждым мгновением, заставляя продолжать эти странные игры с огнём. Мужчина снял очки, которые обнажили голубые глаза, возле которых было множество мелких шрамов. Его глаза действительно были теми глазами, в которых хотелось утонуть и раствориться. Кажется, если бы он разделся догола, но оставил очки, это не было бы настолько интимно, насколько выглядел этот жест. Жест полного доверия. Но сейчас не самое подходящее время играть в благородство. Поэтому лидер ОПГ продолжил поцелуй, углубляя его. Становилось душно, и уже в угол полетела кожанка Стаса, что предоставляло больше возможностей, чтобы чувствовать чужие сильные руки ещё больше, которые уже забрались под старую водолазку и ласкали грудь мужчины, ощущая рельефы его тела. Лидер хотел это тело настолько, что скулы сводило, а от одних мыслей об его худом и стройном теле, что прогибается под ним и стонет от наслаждения, дух захватывало. В последнее время ему хотелось только его. Это выглядело как сон наяву для него, ведь когда журналист стонал в поцелуй в тот момент, казалось, ещё чуть-чуть, и он сойдёт с ума. Бандит стянул свитер с худощавой фигуры и стал оставлять багровые засосы, создавая из них дорожку, которая начиналась с шеи и заканчивалась в районе грудной клетки. Параллельно, от безумной похоти, которая будто наркотик, что затуманил разум и вызывал эйфорию, он грубо прикасался к торсу мужчины, иногда оставляя царапины, против которых Станислав не выступал, наоборот — это только возбуждало его. Он таял в руках мужчины, прогибаясь под его напором и грубостью. Хотелось подчиниться ему, отдать всего себя. Журналист чувствовал, как горела кожа, и сильно мешал ремень. От него избавились ловкие пальцы лидера, что вгоняли в краску и возбуждали ведущего только больше. Всё смешалось в его голове, и выглядело как сюрреалистичный калейдоскоп из чувств и образов. Он даже не понял, как лишился почти всей одежды, оставшись в нижнем белье, и ощущал тепло чужих рук, которые ласкали возбуждённую плоть сквозь хлопок. Железняк приобнимал ведущего за спину и продолжал оставлять алые засосы на его бледной шее. Всё равно их будет легко скрыть за чёрной водолазкой. Под ласками, Стас буквально размяк: ноги стали ватными, а тело перестало слушаться. Самой возможной точкой опоры на тот момент послужил стол, на который руками облокотился журналист от невозможной истомы. Он горел изнутри от возбуждения. Это давало лидеру преимущество, если не задумываться о том, что вся ситуация в целом была в пользу рэкетира. Шершавые подушечки пальцев оставляли светлые следы от грубых прикосновений. Складывалось ощущение, что железняк просто не знает, что такое нежность. Спустя несколько мгновений нижнее бельё также улетело в какой-то из углов комнаты. Обнаженное тело журналиста горело от царапин и засосов, а щёки — от похоти и стыда. Лидер ОПГ же, напротив, наслаждался наготой и беспомощностью подчиненного, доводя градус своей вседозволенности до максимального значения. Он нагнулся к уху журналиста, и томно прошептал низким голосом «Придется потерпеть», после чего начал посасывать чужую мочку уха, заставляя журналиста прогнуться ещё сильнее. Ощущения заставляли срываться пошлым стонам с тонких губ. Нащупав тюбик крема, которого осталось не так много, как хотелось, и, выдавив остатки тюбика на пальцы, он начал входить в мужчину, пытаясь растянуть его изнутри. От острой боли журналист закусил губу до крови, но спустя пару минут привык, начиная получать безумное удовольствие, умоляя одним только взглядом о продолжении. Точные, но агрессивные движения Железняка, которые всё же приносили удовольствие, наталкивали на мысли, что он явно делает это не впервые и обладает опытом. Эта мысль заставляла довериться лидеру ещё больше и охотно поддаваться ритму его движений, желая почувствовать разгорячённую плоть внутри. Однако, лидеру ОПГ этого было мало — он посчитал недостаточным двух пальцев внутри пылающего изнутри мужского тела и ввёл третий, доводя ведущего до безумного наслаждения, граничащего с болью. Потребовалось некоторое время, чтобы журналист привык к новым ощущениям, начиная получать удовольствие и пытаясь двигать бёдрами, показывая своё плотское наслаждение, но оно того стоило. Поняв, что журналист изрядно подготовлен, он высунул пальцы, приближаясь к лицу подчинённого и увлекая того в поцелуй, стремясь запихать свой язык как можно глубже в его рот. Железняк чувствовал, что чужое тело дрожало от истомы, а из глаз ведущего вот-вот брызнут слёзы. Поцелуем он пытался успокоить его, хотя бы ради того, чтоб он не особо брыкался. Железняк не считал, что им стоит налаживать духовную связь. Его цель — всего лишь удовлетворение собственной физиологии и простое желание доминирования над слабым. И сейчас просто хотелось войти в него. Руки Железняка держали за челюсть Стаса, поворачивая его лицо к себе. Рэкетир прорычал в ухо журналиста «Сплюнь!», после чего засунул 4 пальца в его рот. Размазывая слюну по толстому и достаточно крепкому члену, он вошёл в мужское тугое тело сзади, держа за короткие волосы журналиста. Он вошёл сразу во всю длину, практически рыча от удовольствия, наслаждаясь реакцией ведущего, который от шока и резкой боли потерял дар речи и мог только нервно хватать ртом воздух, вцепившись в деревянный стол что есть мочи. Но он привык к боли — она ему стала нравиться, и он, сам того не ожидая, хотел снова испытать это. Железняк двигался в нём очень медленно, но грубо, практически вдалбливая методично мужское хрупкое тело в стол, заставляя буквально ложиться на него всем телом. Пока журналист прогибался под лидером, всячески выгибаясь и стараясь сдержать пошлые стоны, лидер старался держать ритм своих движений, стараясь контролировать всю ситуацию в своих руках. Станислав не мог терпеть промедлений, да и вообще медленный секс считал настоящим мучением, от чего пытался активно двигать своим телом навстречу движениям, пытаясь получить удовольствие как можно быстрее. Внезапно, рука Железняка резко взяла за тонкую шею ведущего, начиная душить его, от чего тот перестал двигаться и подстроился под чёткий ритм движений главаря, одновременно грубо надрачивая себе. Когда журналисту перекрыли кислород, он почувствовал, как его возбуждение усилилось, как в принципе все чувства, а голову будто заполнил дурман, что дезориентировал, заставляя полагаться на чувства, чтобы не потерять себя и своё положение в пространстве. Когда сил уже не оставалось, железняк прижался всем телом к мужской тощей фигуре, утыкаясь носом в плечо, всё ещё крепко держа за горло ведущего. Он был на пределе своих сил, предвкушая пик наслаждения, к которому стремился. От ощущений, что жгли его изнутри, он рычал и прокусывал тонкую кожу подчиненного, оставляя раны, из которых текла алая кровь. Вскоре, их обоих накрыл оргазм, от которого будто сносило крышу, доводя до пика удовольствия. Железняк обильно кончил на спину, воспринимая это как приобретение новой зоны влияния и утверждения собственной власти над худым и хрупким телом. Сам же Стас кончил на пол, долго вздрагивая от удовольствия и пытаясь перевести дух. Спустя пару минут, он пришел в себя, пытаясь осознать всё то, что происходило последние полчаса. Это казалось просто невозможным стечением обстоятельств — настолько это выглядело невероятным и до смешного глупым. Если бы ему сказали в прошлом, что он выиграет миллион долларов в лотерее, и у него будет секс с Железяком, то, скорее всего, он бы больше поверил в первое. Но вглядываясь в лицо Григория, сам Стас понял, что давным-давно Железняк планировал это, и для него это не является ничем удивительным. Он всё так же продолжал ухмыляться сквозь усы, надевая перстни на правую руку. Вдруг, ему стало резко больно в груди от того, что его предали настолько низко. В его груди часто болело с тех пор, как он стал работать на Григория, но сейчас он испытал её настолько сильно, насколько мог вынести. Ощущение стыда смешалось с обидой и разочарованием в самом себе, оставляя мужчину разбитым и уничтоженным. Хотелось от отчаяния прижаться к крупному торсу рэкетира и не отпускать, умоляя остаться и получить хоть немного здоровой любви, от недостатка которой он страдал и мучился всю жизнь. Но когда он уходил, журналист лишь выдавил из себя тихое: «не оставляй меня одного… пожалуйста!», которое скрылось за шумом закрывающейся двери, из которой уходил Железняк. Ночь за окном сгущались, а в «Канарейке» не осталось никого, кроме Стаса, что пытался напиться как можно сильнее за барной стойкой, забываясь снова в алкоголе и фальшивом счастье. Стыдно признавать: он почему-то влюбился в Григория, отчего к нему вернулся былой трепет, что навевал воспоминания о далёком прошлом. Чувства, видимо проснулись давно, просто он не мог разбрать их, или не хотел понимать, что это значит. Он влюбился в него. Втрескался. То ли от безысходности, то ли от собственной глупости. И, по всей видимости, Железняк раскусил его, воспользовавшись и Терентьевым, и его страной влюблённостью в него. Осознавать всё это сразу было обидно и больно, будто ему всадили тысячу маленьких игл под кожу. Боль глушил уже ставшим родным алкоголь, который даровал ему спокойствие хотя бы ненадолго. В глазах его всё плыло, превращая реальность в странные стереокартинки, подобные тем, где нужно смотреть в одну точку час или два, но по итогу так и не увидеть, что там был изображён слон. Он именно так и пытался делать — смотрел в точку на протяжении какого-то времени, пытаясь разглядеть в мутных фигурах людей. К сожалению, выходило плохо, поэтому ориентировался мужчина в основном по звуку и на ощупь. Последнее, что он мог полноценно разобрать и проанализировать в своей голове, был голос, что отдалённо напоминал голос Нателлы. После этого он отключился. Утренний рассвет резко ударил в глаза первыми лучами солнца через распахнутые шторы, которые никогда прежде не открывались. На часах было ровно 8 утра. Очередной приступ похмелья, присущей ему головной болью пробил череп Станислава. Мужчина уже привык к этому, воспринимая боль в голове как плату за то, что спиртное помогало ему забыть всё плохое. Он очнулся в своей квартире, в трусах и майке, долго не понимая: как он смог дойти до дома и снять свою свою одежду, находясь в полном алкогольном опьянении? Удивительными ему казались распахнутые шторы, ведь он никогда не любил их открывать на полную, да и зачастую журналист сплошняком закрывал их, прячась от света, словно упырь. Он бы и снова забил на это, как и на всё в своей жизни в последнее время, да только с кухни послышался странный шорох и грохот посуды. Вдруг страх охватил мужской разум, дрожь пробежала по его телу с головы до пят, но интерес был превыше. Взяв всю свою волю в кулак, которой и так было немного (и, возможно, если бы воля в действительности была физически измерима, то, действительно, его воля поместилась бы в кулак), он осторожно прокрался из комнаты, направляясь в сторону кухни, готовясь ко всем вероятным событиям в своей голове. Однако, быть незаметным не выходило не только из-за скрипучих деревянных полов, но и из-за перманентной неловкости мужчины. Резко выскочив из-за угла, он обнаружил, что на его холостяцкой кухне хозяйничала дама, которая в тот момент заваривала кофе. Услышав шаги, она не растерялась и, не отвлекаясь от процесса, звонко спросила: – О! Ты уже проснулся? Стрельникова. Но сейчас, она изменилась до неузнаваемости — розовая меховая шуба и тонна косметики творят чудеса. Сейчас, девушка стояла без макияжа, и её волосы были изрядно растрёпанны. С её лица не сходила язвительная улыбка, когда она смотрела на лицо Стаса. – Как ты оказалась в моём доме? – Испуганно вопрошал мужчина, с недоверием смотря на Нателлу. – Ясно. Как я и думала. Тебе вообще память отшибло алкашкой. А ты что последнее-то запомнил? – Как в баре сидел… В «Канарейке». – И… Всё? – Ну да. – Капец… – путана закатила в удивлении глаза, параллельно цокнув языком. – И нахрена я тебя только до дому тащила?… – Стоп! Это ты меня дотащила до дома? – Ну, да! – Во-первых, как? Во-вторых, как ты узнала мой адрес? В-третьих, какого хуя ты всё ещё сидишь у меня дома и пьёшь мой кофе? – В голосе Терентьева чувствовалась нервозность и злость. – Объясняю: Тащить тебя было легко. Ты ещё худенький, и с тебя трусы стягивать не надо было. – Как это вообще возможно? – Я проституткой работаю уже лет пять. Мне не впервой тащить пьяных мужиков. Скажи спасибо, что я оставила деньги в твоём кошельке. Могла и себе забрать так-то. «Ну, да! Меня бы ещё шалавы по домам не таскали и не грабили бы!» – хотели сказать журналист, но осекнув себя, осознавая всю ситуацию, произнёс тихое: "Спасибо". – Да без проблем. Короче, продолжу: Адрес твой узнала в канарейке. От парня одного, который контачится с лидером. Он нас и подвёз. – Охуенно… Моё место жительства знают "Рукава"... – И так было понятно, что они твой адрес так и так узнают. Не канючь! Сейчас бы лежал где-нибудь под землёй в районе «Вишнёвого сада» на кладби́ще. А так, живёшь хоть! И пьёшь не водку с чаем, а армянский четырёхзвёздный. – Ладно… Ушла история. А ты не ушла чего? – Ты ночью скулил. Просил не уходить во сне. Я ещё боялась, что ты тут откинешься нахуй. Вот я и осталась. В воздухе повисла неловкая тишина. Её прервала путана резким вопросом: – Есть будешь? За завтраком они периодически болтали о своём, пытаясь скрыть странное смущение. Никто толком и не понимал, почему они его испытывают. Неожиданно для обоих, Стас рискнул и спросил путану: – Нат, ты же проститутка? – Нет, блять! Балерина. – Съязвила она, откусывая ломоть хрустящего тоста своего изготовления. – Смешно. Но я не об этом. Мне просто интересно: ты когда-нибудь влюблялась в того, с кем спала за деньги? – Волнительно спросил мужчина. – По секрету тебе скажу: я ненавижу мужчин. Особенно тех, кто мне платит. – Но зачем ты тогда помогла мне? – Стало жалко. Вот и всё. Это смутило журналиста, и он отвёл свой взгляд в сторону, пытаясь принять факт того, что даже проститутке жаль его. – Хотя… Был один парень. Милый такой. Вроде он в близком кругу у лидера. Имени не знаю, но он часто заглядывает. Очень нежный. Мы таких любим. Правда, ему часто кто-то звонит. Покончив с яичницей, проститутка встала из-за стола и подошла к телефону, набирая номер подруги, попросив подобрать её, после чего стала активно собирать свои вещи и прихорашиваться у зеркала. – Ты куда? – Ну, сейчас — домой. Чуть позже — в детский сад. Нужно на утренник успеть. – И ты вот так пойдёшь? — С упрёком указал он на излишне откровенный наряд девушки. – Ты дурак совсем что ли? Первое правило бабочек: ходи на работу в рабочей одежде, а в рабочей одежде ходи только на работу. – Cказала Нателла, после чего продолжила красить ресницы. Она стояла и, немного с трудом, влезала в лаковые красные сапоги. Стас только стоял на месте в коридоре и пытался сопроводить внезапную гостью. Когда она была уже готова к выходу, путана обратилась к Станиславу: – Ты это… Не обижайся на меня. Я просто за тебя волнуюсь, – сказала девушка, уже выходя из двери. – Не пей больше. Ну, или не так сильно. Просто хоть немного позаботься о себе, ради Бога. После чего она обняла ведущего, похлопав его по спине, после чего взяла красную сумочку и со словами: "Бывай, журналюга!" скрылась за дверью. Сам Стас, после этого, долго не мог найти себе места, метаясь по дому от всего произошедшего вчера. Оставшись в одиночестве, чернота снова поедала его изнутри. Снова повеяло холодом. На работу он сегодня не пойдет.