Во благо всем

Он проснулся в 12 часов с ужасающей болью в голове и удручающей сухостью в горле. Казалось, ночью ему засыпали в глотку несколько вёдер с песком. Но он привык — ему не впервой вставать с похмелья, особенно последние года 2. Журналист чувствовал, что лицо его опухло, как и руки. У него вновь возникла острая потребность в алкоголе. Благо, он не считал себя тем человеком, что “опохмелялся” по утрам, а потом уходил в запой на неделю. Ему бы хватило стакана пива, чтобы встать на ноги и продолжить процесс жизнедеятельности. Но под рукой алкоголя не было, как и денег на него. Последние деньги он отдал вчера продавщице в ларьке и теперь вынужден бороться с больной головой и сверхчувствительностью органов чувств собственноручно. Сил хватило только чтобы сделать себе растворимый кофе, который отдавал дешёвой горечью, и после которого он полдня плевался кислотой из собственного желудка. Сегодня не было эфиров, а материал для программы журналист написал за ту бессонную ночь — он нуждался лишь в доработках. Сегодня он мог позволить себе отдохнуть, но почему-то отдыхать совсем не выходило. Голова была переполнена мыслями о сегодняшнем вечере. Ему казалось, останься он в прелестном неведении и не играй бы он в мессию, судьба которого — очистить город от криминального мусора, ему бы ничего не угрожало. Работал бы он колумнистом в местной газетёнке, встретил бы девушку, в которую влюбился бы по уши и впустил её в своё одинокое и хрупкое, как потрескавшаяся чаша, сердце. А потом свадьба, дети, переезд в двушку, и тихое счастье в четырёх стенах, наполненное теплым светом лампы Ильича и запахом вкусной еды. Любой другой мог только мечтать об этой простой и уютной жизни, но журналист всегда знал, что это не его вариант. Это не его жизнь и не его судьба. Он просто не может жить тихо и спокойно, наслаждаясь тем, что даёт ему жизнь и не высовываться. А может, он просто не хотел повторять судьбу родителей, которые не были счастливы ни своей работой, ни семейной жизнью. Когда ему было чуть больше 12, обстановка в семье была хуже, чем Вторая мировая война (по крайней мере, так это ощущал маленький Стас). Каждый семейный ужин проходил в обстановке перманентной ненависти друг к другу со стороны родителей мальчика. Нет, они не кричали оскорбления друг другу в лицо, не били посуду. Семейная пара лишь едко и желчно кидались обвинениями и упреками за сломанную жизнь, потраченные лучшие годы, ненавистную изнуряющую работу и несчастный брак. Особенно ситуация ухудшилась, когда вскрылось то, что отец изменял матери на протяжении 5 лет. Но это было ещё полбеды. Супружеская пара всегда и в любом случае использовала собственного сына как разменную монету, как переходящий кубок, который символизировал право обвинять, якобы плохого родителя, во всех грехах и проблемах семейного благополучия. На деле, им было плевать на собственного ребёнка, но вот его внимания и статуса "Родитель №1" они хотели больше всего и только с одной целью использовали невинную детскую любовь — уколоть друг друга как можно больнее. Каждую неделю, за семейным столом, проходил парад лицемерия с лозунгами “Я люблю сына больше, чем ты”, “Любил бы ты сына — не ходил бы налево”, “Я только ради него живу” и, конечно же “Я ради него угробила своё здоровье, а ты даже не удосужился помогать мне после родов”. В конце таких вечеров отец всегда демонстративно собирал свои вещи и громко хлопал дверью, а мать оставалась в одиночестве и пила вино, всегда начиная пьяные разговоры по душам с 12-летним сыном, после которых парень долго не мог заснуть и пытался терпеть ужасающую боль от фактов, которые как пули вылетали из заплетающегося языка пьяной женщины и проходили сквозь юношу, оставляя душевные раны, которые до сих пор не могли зажить и сделали его таким сломанным. Именно так он узнал, что мать в молодости сделала аборт, и когда она залетела, то родила не потому, что сильно хотела ребёнка или любила отца, а потому, что боялась остаться одна и больше никогда не родить. После этого факта, ложь матери о том, что Стас был желанным ребёнком, и родители всегда любили сына, разбивалась об этот факт. А когда всплыла дата бракосочетания родителей, написанная на соответствующем свидетельстве, которое состоялось за 7 месяцев до рождения ребёнка, всё встало для мальчика на места. Позже простое презрение к биологическим родителям сменилось на брезгливость и отвращение. Но каждый раз, выходя из квартиры на занятия в школу, послушный мальчик-отличник Станислав лицемерно делал вид, что вчерашним поздним вечером не слышал очередного выяснения отношений, покорно целуя родную мать в щеку и расторопно, на выдохе, выходя на лестничную клетку, произносил в сторону закрывающейся двери «Люблю тебя», и дружелюбно махал рукой. Спустя какое-то время, парень закрылся в себе, решая отнекиваться от своих проблем и с натянутой улыбкой на лице, делая вид, что всё хорошо. Для самого себя он объяснял это тем, что не хочет лишнего беспокойства вокруг своей персоны, ведь “в семье и так хватает проблем, а жаловаться на свои мелкие неурядицы — это так глупо”. Но, в глубине души он знал, что никогда не сможет по-настоящему открыться другим, и всегда будет ждать подвоха. Как доверять людям, если его собственная мать врала ему в глаза, давая надежду на любовь и поддержку, когда на самом деле преследовала цель лишь выставить себя в выгодном свете, дав самой себе статус сраной великомученицы? Когда мама умерла, Стасу было 25 лет. В тот момент он пытался жить в Москве, но это было больше похоже на выживание, которое смешалось с поисками самого себя. Несмотря на красную корочку МГИМО и невероятное упорство, граничащее с непробиваемой упрямостью, он не видел себя в стенах Останкино. Излишнее свободолюбие губило его, а многие преподаватели, хоть и отмечали невероятный талант студента, но в застенках университета брезгливо называли его "диссидентом" и "либеральной выскочкой", считая ненужным говорить об этом в лицо Станиславу, пока не всплывут железобетонные доказательства. За годы учёбы он не дал повода на то, чтобы стопроцентно называть его врагом социалистического мира. Но в Останкино ему делать было нечего — контроль всей журналистской деятельности со стороны политбюро заставляло испытывать отвратительное чувство уязвимости. В итоге он жил в съёмной и неуютной однушке за МКАД’ом и спал на тонком матрасе, надеясь найти себя и найти где-нибудь деньги на нормальное существование. Но долго это не продолжилось: мать Стаса умерла, и ему пришлось возвращаться в Подмосковье, в родные пенаты, где казалось, его никто и не ждал. Когда проходили похороны, плакали все родственники и друзья семьи, но не плакал сам Стас. Он чувствовал лишь облегчение на душе, которое, ожидаемо, прошло через пару месяцев. Но в те странные дни он испытывал невероятную легкость в груди, смешанную с детскими обидами в пропорции один к одному. Будто из лапы грозного ревущего зверя вытащили занозу, которая так долго заставляла бедное существо страдать в агонии. Парень не любил свою мать, и уже 3 года как с ней не разговаривал. Но когда ему позвонили и рассказали, что теперь самый родной его человек мертв, он впал в ступор и долго не мог прийти в себя, пытаясь переварить весь тот информационный поток, что вылила на него воющая в трубку женщина, которая приходилась ему родной тёткой. Когда его хлопали по плечам и жалели, произнося слова соболезнования, которые были похожи друг на друга как капли воды, он не испытывал ничего. Ему было наплевать на то, что самый важный в его жизни человек мертв и больше никогда не скажет слов поддержки и не обнимет его. Он не боялся этого, ведь и так этого никогда не получал, а если и получал, то лишь лживую жалкую пародию на материнскую любовь и заботу. После похорон он остался на 2 месяца, дабы наладить дела, по возможности продать недвижимость и окончательно переехать в Москву. Но не вышло. В итоге, Стас остался жить здесь, и всё начало приобретать быстрые темпы развития, словно кто-то нажал на кнопку быстрой перемотки на кассетнике. Обосновался, пошел работать на местный телеканал — сперва штатным корреспондентом в местных новостях (тогда ещё не было на его лице усов, а в его гардеробе кожаной куртки — он носил свободную рубашку в клетку с короткими рукавами, от чего летом на руках оставались следы от загара, которые обрывались в плечах), затем получил место ведущего рубрики о чрезвычайных происшествиях города; потом выбил у руководства себе программу, начал охоту за следом загадочных ”Рукавов", сперва отрастил бороду, потом решил оставить только усы, купил куртку. А после куртки всё как в тумане — кинотеатр запрещенного видео, бункер КГБ, секта бестолкового зачатия, дело "Железных рукавов", истребитель на лесополосе, космодром, путана-матка, сталинский фреон, застрявшая в трубе Зина — всё смешалось в одну кучу и пронеслось как мгновение, которое мужчина до сих пор вспоминает как лучшие годы его карьеры. А сейчас ему 36, и он уже одной ногой стоит на эшафоте. Смерть, выглядящая как мужчина, носящая пиджак не по размеру, дышала в затылок несчастного журналиста и уже тянула своих руки в кожаных потёртых перчатках к тонкой мужской шее, готовясь надавить на кадык. Страх охватил Станислава, а в его голове крутилась только одна мысль: «а если бы он остался в столице, то, что было бы с ним сегодня?» Сидя в плохо освещённой комнате и ощущая, как головная боль медленно поедала остатки разума, журналист был охвачен паникой. Тонкие длинные пальцы нервно барабанили по столу, пока мозг пытался сгенерировать ход дальнейших действий. Ведущий в своей голове перебирал любые варианты: побег из города, инсценировка самоубийства, настоящее самоубийство, и самое страшное — прийти в “Канарейку” и лично сказать «нет» лидеру. Мысли о том, что осталось ему жить часов 10, приводили в истерику — из его глаз брызнули слёзы, и он просто не мог прийти в себя. Его трусость, за которую он сам себя же ненавидел, выдавала в нём нытика в самые напряжённые моменты. Особенно сейчас, когда он наиболее уязвим. Взяв себя в руки, журналист стал думать, почему им понадобился сотрудник СМИ, ведь раньше без него они могли обойтись. Вариант был только один: им нужен тот, кто бы проталкивал Марка Багдасарова наверх через пропаганду. Очередной удар для Стаса. Предать журналистскую этику за жалкие деньги или же получить пулю в лоб — два самых неприятных исхода в данной ситуации. От внутреннего напряжения, по его щекам стекали слезы безысходности. Сейчас он хотел лишь услышать голос дорогого друга. Трясущиеся пальцы стали набирать на циферблате номер инженера, в надежде, что он возьмёт трубку, и друзья смогут поговорить по душам, но не стал делать этого, боясь излишне напугать своим поведением Кешу. Станислав повесил трубку, которая издавала мучительно долгие гудки через динамик, не дожидаясь, когда трубку возьмёт сотрудник НИИ. Он знал, что Иннокентий характером гораздо сильнее, хоть выглядит очень милым и наивным, но впутывать в криминал его — это низко. Так же низко, как и продавать своё мнение. Стас снова разбит и уже задыхается от слёз. Работать на головорезов — подло, умирать — страшно. Единственное, что он мог сейчас — мысленно прощаться со всеми, кого знал, ведь жизнь уже прежней не будет в любом случае. Журналист вновь очнулся на столе в своём кабинете, и первое, что он увидел перед своими глазами, была злополучная перчатка, которая принесла в его жизнь ещё больше проблем. В горле встал ком из боли и страха, который мешал ему дышать. Кажется, он снова уснул, ведь истеричный плач просто измотал и без того слабого мужчину. Вдруг в его голове промелькнула параноидальная мысль о том, что он проспал встречу, и теперь “Рукава” ищут, по их вероятному мнению, “сбежавшего трусливого крысёныша”. В тот момент он оделся так быстро, как никогда раньше не одевался и резко побежал к вахтёрше, которая лениво поедала слойки с вишней и решала сканворд в своей “будке”. И так пугающий на вид журналист громко стучал по стойке, так же, как путники в средние века громко стучали в двери таверны во время грома, и испуганно смотрел на бедную женщину, которая от увиденной картины чуть ли не подавилась едой (ведь тощая фигура, растрёпанные жидкие волосы и маленькие сквозь линзы очков с диоптриями глаза-горошины выдавали в нём не сотрудника СМИ, а маньяка-психопата). Она испуганно произнесла «п-пятнадцатое и-июня…» и резко зажмурилась от страха. Станислав медленно отходил от стойки и, устало потирая глаза, произнёс тихое «Извините за беспокойство…», медленно уходя вглубь коридора в свой кабинет. Войдя в плохо освещенную комнату, он тяжко выдохнул, понимая, что у него всё ещё есть время. Устало взглянув на часы, мужчина осознал, что жить осталось 6 часов — практически ничто в масштабах жизни или вселенной. Погрузиться в пучину мрачных мыслей помешал испугавший его телефонный звонок. Журналист с тревогой взял трубку и услышал знакомый голос — это был Кеша. — Привет, Стас! Ты мне звонил? А то я уже пару часов обзваниваю свою телефонную книжку, чтоб понять, кто звонил — даже в милицию пришлось позвонить… — Да, - тихо и безэмоционально произнёс в трубку мужчина, — это был я. — Что-то случилось? — С волнением в голосе произнёс Кеша. — У тебя всё хорошо? В этот момент в голове журналиста будто образовалась пустота, из-за которой он просто не мог контролировать свои слова и действия. — Да, всё в порядке. Я скоро буду. — Ой… Правда? Я сегодня гостей не ждал… Но если хочешь — приезжай! — Иннокентий был обескуражен состоянием и словами друга. Очень многое выдавало в нём тревогу, но инженер тактично промолчал, не желая тревожить ещё больше. Резко прервав разговор, Станислав, находясь в состоянии шока, долго не мог положить на место трубку телефона, а когда удалось сделать это, резко снял куртку с вешалки и широким шагом направился на автобусную остановку. В его голове не было мыслей — одна сплошная пустота заполнила разум, и мужчина двигался просто по инерции, не особо думая о цели своих телодвижений и что он собрался говорить Кеше, когда встанет на пороге его дома. Казалось, он будто потерял ориентацию в пространстве, и снова жизнь, сквозь призму сломанного разума журналиста, была похожа на странное бредовое видение, от которого хочется резко проснуться и жить дальше, будто этого и не было. Дождь, барабанящий по крыше всю ночь, сменился на ясное, безоблачное небо днём, а ветер перестал быть холодным и пронизывающим до костей, нежно обволакивая худощавую фигуру мужчины. Пока он ждал автобуса, он разглядывал поражающее своей чистотой небо, с пугающей мыслью, что это последний солнечный день в его жизни, и солнце никогда не будет слепить его. Когда транспорт подъехал к автобусной остановке, длинные худые ноги, больше похожие на ходули, уверенно перешагнули 2 автобусные ступени из трёх и пронесли тело в салон, уверенно, но устало двигаясь к последним рядам. Мужчина буквально рухнул от усталости на сидение. Всю дорогу он смотрел на мелькающие пейзажи родного города, вспоминая, как там он проводил время в отрочестве, когда гулял с Иннокентием и Игорем Катамарановым по вечерам, когда родители снова выясняли отношения. В те вечера он мог позволить себе расслабиться и забыть всю ту ужасающую картину семейного неблагополучия и раздора, что убивали в нём всю радость. Особенно хорошо он помнил девятый-десятый классы, когда он приходил домой в 2 часа ночи, намеренно прогуливая комендантский час, установленный матерью. Он вспоминал, как обычно, по вечерам ранней осенью, когда было так называемое “женское лето”, парень сидел с Катамарановым и Кешей во дворе, и обычно парни играли в карты или просто болтали ни о чём. Иногда с ними сидел ещё и Жилин, но он уходил раньше всех, ведь не мог расстраивать родителей. По пятницам Катамаранов тащил гитару из квартиры, где жил с матерью, и играл бардовские песни. Голоса у Катамаранова не было — он прокурил его ещё в 6 классе, но вот играть он точно умел. По крайней мере, он мог зажимать баррэ и знал больше всех аккордов из школьной плеяды “гитаристов-самоучек”. После двухчасового концерта песен Высоцкого, уходил Иннокентий. Он жил с мамой и бабушкой, поэтому не хотел заставлять нервничать бедных женщин. А когда уходил Кеша — приходил алкоголь, который они распивали напополам с Натальевичем тёмной пятничной ночью, когда Катамаранову удавалось украсть заначку отца, у которого гостил один раз в неделю. Они не распивали бутылку во дворе, ведь там все друг друга знают. Поэтому они спускались вниз по улице, продвигаясь в направлении школы, которая была совсем недалеко от дома. Рядом с учебным заведением располагался небольшой тихий скверик, с парой-тройкой беседок. Обычно они сидели в той, что стояла в конце сквера и привлекала наименьшее внимание к себе, ведь была спрятана за листвой низкорослых деревьев. Распивая алкоголь, они уже могли быть свободнее в выражениях и смелее шутить. Однако, они очень тихо себя вели, ведь очень боялись попасться на глаза взрослых. Но Станислав всегда будет помнить те вечера, когда, пробираясь ко двору, пьяные школьники глупо хихикали и заплетающимися языками пытались донести до друг друга информацию, которая по итогу превращалась в непонятный набор звуков. Это явление они прозвали “эффектом Восьмиглазовой” — в честь их одноклассницы-иностранки, чья речь была похожа на тарабарщину, которую с трудом, но всё же понимали окружающие. А когда наступала полночь, парни разбегались по своим домам, пока это ещё было возможно. Терентьев медленно пробирался сквозь вереницу дворов, испытывая эйфорию, которая постепенно сменялась меланхолией. Его длинная худощавая фигура, пошатываясь, медленно двигалась в полутьмах к своему подъезду, пока его помутненный разум обдумывал, как наиболее бесшумно открыть квартиру, пройти в свою комнату и остаться незамеченным. Но обычно его никто не ловил с поличным, не считая того раза, когда у них гостила бабушка по отцовской линии. Папа уходил из дома по пятницам, а мама обычно спала крепко, и её было трудно разбудить посторонним шумом. Плюс, женщина часто напивалась в одиночестве, что только укрепляло её сон. Парень тихо проходил в свою комнату, и как только голова его прикасалась к мягкой подушке, он сразу же отключался и, обычно после выпитого, видел очень яркие сны, которые очень хорошо запоминал. Пока Стас проезжал через весь город, мужчина все больше вспоминал своё отрочество. Погрузиться ещё глубже в ностальгические чувства помешал крик кондуктора — конечная. Здесь жил инженер. Выходя из автобуса, его снова накрыла легкая слабость и он, шатающимся шагом, устремился в сторону дворов, в поисках нужного дома. Заходя в подъезд, он уверенно и стремительно миновал лестничные пролёты, желая быстрее оказаться на 3 этаже. Прокуренные к чёрту легкие подводили его, и он долго не мог отделаться от ужасающей одышки. Ещё минуты 2 он стоял и восстанавливал своё сбитое дыхание, параллельно поправляя растрепавшуюся от ветра причёску. Набравшись смелости, он начал уверенно бить кулаком в дверь. Просто не любил шум звонков, поэтому предпочитал привлекать внимание другим способом. Журналист резко разнервничался, ведь помнил, что двери у Иннокентия две, и вдруг он не услышит. Он начал нервничать и было похоже, что он был близок к тому, чтобы уйти, бросив это дело, но дверь отворилась. Из неё показался инженер, который осматривал с ног до головы пришедшего друга. На его лице показалась легкая улыбка, какая возникала у него часто и от которой на душе становилась тепло всем окружающим людям. Впуская друга в квартиру, он неловко и суетливо начал оглядываться и передвигаться по квартире — явно ждал, что Станислав придет позже. «Я могу в коридоре подождать, если что...» — крикнул из коридора Стас, ощущая себя впервые не в своей тарелке в этой квартире. «Проходи-проходи!» — глухо раздался голос Кеши где-то из кухни, — «Можешь посидеть в гостиной». Мужчина прошёл вглубь квартиры и, найдя гостиную, тихо вошёл в неё. От усталости его тело резко рухнуло на диван, отчего его голова слегка закружилась. Осматривая комнату как в первый раз, он невольно поймал себя на мысли, что, возможно, так бы и выглядела квартира какой-нибудь бабушки, у которой есть внуки, что часто захаживают к ней после школы и иногда остаются ночевать. И действительно, в определённые моменты сотрудник НИИ был похож на заботливую старушку. Особенно, когда Стас заходил к нему, а тот кормил его и поил красным чаем, который ему подарили на работе. Стас ухмыльнулся от этих мыслей, решив промолчать об этом удивительном сходстве. Через 5 минут Кеша вернулся с кухни, приглашая друга отведать яблочный пирог, который был приготовлен к его приезду. Нежное и смущенное «Спасибо» сорвалось с губ журналиста, отчего тот невольно улыбнулся. Пройдя на кухню, мужчины средних лет начали типичное для них застолье. Как обычно, разговоры были ни о чём и лишь иногда проскальзывали жалобы на жизнь и работу. Так проходила каждая встреча мужчин, которые гордо называли себя друзьями. Но когда Станислав задумывался об этом, мысли путались и уводили его в другую сторону его сознания — тёмную и загадочную для него самого. «Могу ли я быть его другом, если не могу открыться до конца?», «А если я только пользуюсь им?», «Неужели я настолько сгнивший человек?». Его собственное тело было похоже на клетку, в которой он держал все переживания и чувства под замком, боясь открыть тот ящик Пандоры. Если кто-нибудь и узнает его изнутри, увидит его настоящего — жалкого и бесконечно одинокого, брошенного маленького ребёнка, то тогда либо его ранят, либо он ранит первым. Всё время пребывания в доме Иннокентия Станислав выглядел напряжённым и всё никак не мог расслабиться. Но каждый раз, желая начать разговор о странном поведении своего собеседника, Кеша одергивал себя, зная, что правды он никогда не скажет и будет отнекиваться о своих проблемах, даже если будет сидеть перед ним, истекая кровью. Сотрудник НИИ списывал это на непробиваемый характер ведущего, мысленно отшучиваясь в духе: «Ему бы впору служить в партизанском отряде». Кеша был рад ему всё равно, ведь проведённое с ним время помогало лучше любой психотерапии. Когда пирог весь был съеден, а темы для разговоров закончились, Станислав уже собирался уходить из квартиры. Надевая темные кожаные ботинки из Латвии, кожа на которых была сильно потёрта, мужчина расторопно благодарил Иннокентия за радушный приём и извинялся за то, что пришёл так неожиданно. Учёный лишь отмахнулся, смущённо сказав: «Я рад тебе в любое время». От этих слов мужчину пробила дрожь, а боль растекалась от сердца по всему телу. Встав на ноги и положив руку на плечо товарища, слова сами вылетели из его уст.

«Береги себя, ради всего святого…»

Крепко обняв сотрудника НИИ, он спокойно попрощался с ним, будто и не было ничего — ни слов, ни объятий. Закрывая железные двери, что издавали отвратительный скрип, мужчина прочитал на лице Иннокентия негодование. Было видно — он был изрядно смущён. На самом деле так же себя чувствовал и Станислав, но, стараясь не выдавать себя, он натянул улыбку и вновь дружелюбно махал в сторону закрывающихся дверей, прямо как 20 лет назад. Как только он вышел из подъезда, холодный ветер вновь пробирал его до костей. Будто в его груди была гигантская дыра, через которую проходил и без того холодный ветер, заставляя журналиста дрожать от холода ещё сильнее. Вечерело. Он взглянул на свою руку, где на чёрном кожаном ремешке, который обхватывал запястье, располагался железный циферблат. Согласно ему, сейчас было 5:30. «Время пришло…» — раздался эхом голос в его голове. Он не боялся опоздать - Кеша жил почти в черте города, а оттуда — рукой подать до «Канарейки». Из-за этого Станислав часто волновался за друга — район действительно был не самым благополучным и спокойным, особенно, когда живёшь в двух шагах от “Рукавов”. Мужчина достал из внутреннего кармана чёрную перчатку и устремился в сторону ресторана. Ноги снова несли тощее тело, попутно подкашиваясь от волнения и излишних переживаний, сердце так и стремилось вырваться из груди — на мгновение показалось, что, возможно, его добьет инфаркт. Хотелось закурить, но ни одной папиросы не было под рукой — он всё потратил вчера, о чём долго и горько сожалел: сейчас сигарета ему гораздо нужнее, чем была тогда. В глубине души журналист знал: перед смертью не накуришься, но одна сигарета хотя бы немного успокоила нервы и подарила мгновение блаженства перед заслуженной карой. Чем ближе подходила нелепая фигура мужчины к зданию, тем всё сильнее руки сжимали проклятую перчатку. В горле вновь встал ком, который мешал ему дышать и заставлял давиться слезами. Он пытался устранить это чувство страха и боли через дыхание, но оно возвращалось, вновь давя глотку журналиста сильнее, чем это было прежде. От безысходности, он начал заламывать собственные пальцы, причиняя себе боль, в надежде, что физические муки возьмут удар на себя и станет чуть легче. Так и вышло. Потребность в никотине всё ещё не давала покоя Станиславу. Он выглядел так, как будто он готов хладнокровно и беспощадно убить человека лишь из-за одного запаха сигаретного дыма. Всё ближе приближаясь к зданию, мужчина заметил силуэт девушки, стоящей у стен и пытающейся зажечь сигарету, но сильный ветер сбивал пламя зажигалки, и всё, что оставалось делать белокурой девице — лишь злостно топать каблучками по асфальтовой поверхности. В голове журналиста, который уже был совсем рядом с рестораном, сработал рефлекс — заметив никотиновую палочку в руках у представительницы прекрасной половины человечества, он подошёл к ней, надеясь, что сможет стрельнуть сигаретку, пусть даже и тонкую. До встречи оставалось минут пять, поэтому он без опаски уверенно устремился в сторону дамы. Молодая девушка-блондинка в явно вызывающей, но выглядящей эффектно, одежде, повернулась в сторону журналиста и подняла вверх солнцезащитные очки, дабы рассмотреть с ног до головы мужчину. Её яркий макияж и откровенная одежда выдавала в ней представительницу древней профессии, чему Стас явно не был рад. «До чего я дошёл — стрелять сигареты у проституток…» — пронеслось в его голове как молния, отчего ему стало стыдно смотреть девушке в глаза, когда она же, наоборот, пыталась заглянуть сквозь призму очков в знакомый взгляд. — Журналюга! Ты ли это? Снова копаешь под меня? Подлец… — Игриво произнес знакомый голос. Осознал это он только сейчас: перед ним стояла Путана-матка в собственной красе, игриво улыбаясь и сдерживая нахальный смешок. — И тебе привет, Нателла! — Без особой радости произнес высокий, но прокуренный голос мужчины. — Какими судьбами ты пожаловал к нам? Снова готовишь репортаж с места событий? Журналист решил продать своё мнение? — Так ты знаешь? — От этих слов он испытал ужасающий стыд за себя. Кажется, земля вот-вот провалиться под ним, и журналист был бы только “за”. — Да. Меня попросили сопроводить "одного ханурика" к Лидеру. А как только заметила в руках перчатку, сразу поняла. — Ночная бабочка провела пальцем по кожанке вверх и игриво зацепила мужской подбородок своим длинным маникюром, параллельно выпуская клубы дыма изо рта прямо в лицо Стаса. — Спасибо! Теперь я получил достаточно никотина, чтобы окончательно сойти с ума от отсутствия сигарет в моём кармане. — Не дуйся! Я на самом деле тебя понимаю, — она достала сигарету из пачки и дружелюбно протянула её в сторону ведущего, — но искренне не завидую тебе. Просто знай: работать на Железного не так уж и плохо. — Нат… Я же могу тебя так называть? — Зажигая табачное изделие, произнес Стас и затянулся, чувствуя, как дым заполнил его легкие, подарив ему спокойствие. — Ну… ладно. Если тебе так удобно… — Нат, ты знаешь, зачем я ему нужен? — Испуганно произнес он, желая найти надежду в словах путаны. — Честно? Насколько я поняла — ты должен топить конкурентов Марка Владимировича. Сейчас он активно пытается пробиться в губернаторы области, и ему нужно потопить парочку конкурентов. Не без твоей помощи, разумеется. — А если я откажусь… Они могут навредить мне? — Я… Я не знаю, Стас. Мне кажется, что могут. Предлагая такое, есть шанс, что ты разболтаешь. Просто знай: те, кого ты будешь топить — гораздо хуже Багдасарова. — И на сколько? — Озадаченно произнес журналист. — Ну… Можно ли считать хорошим человека, что изменяет своей жене с проституткой? Повисло неловкое молчание. Проститутка, закончив курить, потушила сигарету о подошву и взяла под руку ведущего, который продолжал потреблять никотин, и от неожиданности тот уронил ещё тлеющий окурок на асфальт. Войдя в здание, которое выглядело как среднего типа ресторан — не самый плохой, но явно был не мишленовского уровня — фея аккуратно провела журналюгу на второй этаж, где за широкими резными дверями из дуба, в главном зале, заседал Железный. Остановившись у дверей в зал, девушка повернулась к Стасу и начала поправлять растрепавшиеся от ветреной погоды волосы на его голове, отряхивать от пепла кожанку, словно мама первоклассника, что ведёт сына на линейку, произнося в это время напутственные слова перед встречей. — Будет лучше, если ты согласишься. Поверь мне. Сделай это во благо близким. Во благо своих друзей. Во благо всем. Ты выбираешь меньшее из зол. Нателла открыла широкие деревянные двери и провела мужчину за столик, после чего поспешила удалиться из зала. Станислав бросил взгляд на выходящий из комнаты женский силуэт и заметил, как бабочка подмигнула ему и улыбнулась. Он не знал, что его смущало больше: вся ситуация в целом, или же эти жесты Нателлы? Зал был просторным и больше подходил для разудалого застолья или шумной свадьбы, но никак не для четырёх мужчин. Однако, хозяин — барин. Перед глазами мужчины предстали знакомые черты — темные солнцезащитные очки в помещении, пиджак, который был слегка не по комплекции мужчине, от того на нём он выглядел, как на вешалке. Но время всё равно способно на перемены — не внутри, так снаружи. Чёрная вязаная водолазка сменилась на белоснежную рубашку, две верхние пуговицы которой он не застёгивал; светлого тона пиджак, который по признанию самого журналиста выглядел стильно, сменился на отвратительный малиновый цвет, который раздражал и мозолил глаз; перчатки остались лишь символом организации — теперь руки были обнажены, а на пальцах красовались дёшевовыглядищие перстни; на шее сверкала золотая цепь панцирного плетения, которая выглядела так же дёшево, как и весь образ в целом (однако не было сомнений — всё это стоит довольно много денег, просто это вопрос вкуса). Отголоском прошлых лет всё ещё оставались чёрные очки, которые всё также скрывали взгляд лидера. Вдруг, холодный голос с хрипотцой произнёс: «Ну здравствуй, гнида!» — после чего бандит самым отвратительнейшим образом улыбнулся, можно было даже сказать, что в тот момент он давил лыбу. Казалось, улыбка Чикатило не вызывала столько ужаса, сколько эта проклятая улыбка. Но нельзя было не отметить, что делал он это до жути харизматично, что изрядно ставило в неловкое положение: стоит плюнуть ему в лицо или же нужно преклонить колено? Топчась на месте, как школьник, опоздавший на занятие, мужчина не понимал — нужно ли ему садиться за стол или же продолжать стоять на месте. Лидер, оторвавшись от трапезы, размеренно протянул вперёд руку и движением кисти показал, что гость может сесть за стол. Бандит повернулся в сторону участников банды, что как обычно стояли за их предводителем, и мужчина, что вечно светил своим пистолетом (то ли просто он ему нравился, то ли пытался напугать), подошел вплотную к ведущему и протянул руку в ожидании, когда аксессуар окажется в его больших ладонях. Протянув руку к бандиту, журналист медленно и с опаской вложил предмет в его ладонь, до последнего ожидая подвоха. Зря. — Ты понимаешь, зачем ты здесь? — Спросил лидер, в свойственной холодной манере. — В общих чертах… — И твой ответ? Снова ком в горле. Бежать некуда. Он сам пришел сюда, тем самым расписавшись за место на кладбище. В голове только слова Нателлы — только они могли его успокоить. Возможно, Марк Багдасаров и казался до невозможного нелепым и неуклюжим, но был не самый плохим вариантом. Если в правительстве и так уже засели остервенелые жадные до власти и бабла звери, которые осознанно врали и пиздили деньги, которые делили с братками, то Марк не был таким. Вести дела с “Железными Рукавами” — это грязное дело для политика, — человека, задача которого помогать сохранять порядок в мире и делать жизнь людей безопаснее и лучше. Но было ясно: если Багдасаров и будет вороватым чиновником, то он будет куда безобиднее других таких же скотов. — Я согласен! — С поддельной уверенностью в голосе произнёс Станислав, пытаясь держать себя в руках. Он явно не был рад этому союзу, но если так будет лучше для всех, то, возможно, дело Багдасарова — правое? Мужчина в малиновом пиджаке щёлкнул пальцами и на столе перед журналистом оказались 3 папки желтого цвета. — Знакомься: это Сковородин, Витюк и Ершов — прекрасные люди, про которых ты будешь рассказывать в своей передачке, очкарик. Они — главные соперники Марка Владимировича в выборах в областную думу. Всё, что нужно — просто покопаться в их доходах и грязном белье и рассказать правду по ящику. По деньгам не обижу. Будешь помогать дальше — переедешь в Останкино и перестанешь спать за столом. — И сколько же ты предлагаешь? — Пока будешь получать по два куска в месяц. Зелёных, разумеется, - снова по-блядски ухмыльнувшись, он поднимался из-за стола и медленной поступью надвигался в сторону Терентьева, вынуждая того встать из-за стола в ответ. — Половину дам авансом. Если наша дружба будет крепкой — станешь зарабатывать больше. Как говорят американцы: «Друзья не бросают друг друга в беде». Мужчины встали друг напротив друга. Их взгляды пересеклись, и Стас пытался заглянуть сквозь тёмные линзы очков лидера. Бесполезно. Рэкетир медленно протянул конверт журналисту, в своей нахальной манере произнося: «Держи аванс, очкарик!». Неловкие длинные пальцы схватили конверт за уголок, и руки журналиста запихали конверт под куртку — почти всё он хранил в широких карманах своей любимой кожанки. — Я совсем забыл представиться: Григорий Валерьевич Железняк. — Он выставил правую руку, полную перстней, в ожидании дружелюбного жеста доверия. — Рад познакомиться… — С тоской протянул Терентьев, раболепно пожимая кисть Григория. Одно резкое движение — и журналюга оказался в объятьях Железняка. Пока Григорий похлопывал спину ведущего, объятья “Железных рукавов” ощущались как тиски — и морально, и физически. Отстранившись, Железный похлопал Стаса по щекам, явно показывая, что доброта рэкетира не исключает подчинения, и брататься с “очкариком” он явно не желает. Вечер в «Канарейке» закончился. Григорий поспешил удалиться из здания со своей свитой, уезжая на “Мерсе” в сторону центра города. Журналист, оставшись один на один с собой, мысленно убеждал себя, что так будет лучше. Но совесть съедала его изнутри, давая понять, что самообман не поможет избежать суровой реальности. Мужчина только что продал честь за ассигнации, и поступил даже хуже, чем пресловутая Стрельникова. Нателла хотя бы не теряет честь, когда торгует своим телом. Стасу стало стыдно за то, что он испытывал к путанам презрение. Ведь как бы путана не зарабатывали на своём теле, она бы вряд ли отступилась бы от своих идеалов, втаптывая в землю пресловутую честь. Снова возникла острая потребность в алкоголе. Журналист стремился забыть этот вечер как можно быстрее, пытаясь сбежать от всех невзгод хотя бы на ещё один вечер. Завтра предстоит трудная работа, а пока он ещё может потеряться за бутылкой импортного виски. Плевать на то, что завтра будет болеть голова и в горле снова будет удручающая сухость. Всё пройдёт. Темная улица ничем не была освещена в этом районе, давая повод волноваться за свою жизнь всякому, кто шел по ней. Но ведущий не боялся — терять ему нечего. Если он не умер физически, так внутри он уже давно сгнил и кормил собственных червей-паразитов, что завелись в его сознании и потихоньку разрушали его. Он всё ещё пытался находить оправдания тому, что продался. Ведь правда, если бы он сказал «нет», они бы нашли другой способ — выкупили канал, подкупили других, нашли иные способы получить контроль над мнением потенциального выборщика. Возможно, от этого пострадали бы другие, ни в чём неповинные люди. Уж лучше он примет на себя удар, чем кто-либо другой. Но вдруг мужчина осёк себя. В голове прозвучала только одна мысль: «Боже, я такой же, как моя мамаша! Я выставляю себя жертвой, но я всего лишь трусливая крыса. Я продал себя, как настоящая шлюха! Я и есть шлюха!». Голова журналиста начала раскалываться, как грецкий орех, от осознания своего положения, а сломленный разум мог только генерировать производные оскорбления от "журношлюхи" и "политической проститутки". Сразу хочется откреститься и сбежать. Сбежать куда-то далеко, как он всегда делал. Но уже поздно. Слишком поздно. Купив алкоголь и сигареты, он направился в офис, где жил в последнее время. И снова он остался один, наедине с бутылкой, которая была для него всем — музой, любовницей, психологом. Снова спокойствие, подаренное спиртным, обволакивало тело журналиста. Снова засыпая за столом, он принял ситуацию, как принимал всё в своей жизни с самого детства, — лицемерно улыбаясь и радостно помахивая. И если волею судеб он должен совершать плохие поступки, то пусть он будет это делать очень хорошо.