Минуты на взлёт

По белому небу едва проскальзывают желтые лучи. Огромное теплое солнце показывается из-за края земли и смотрит на остывший город. Я люблю это время. Ветер особенно жесток на крыше. На мне перчатки без пальцев, но они не спасают. Сейчас стоит выбор между «не замерзни» и «покури», а для курильщика не бывает других вариантов. Зябнут пальцы, дым раскрашивает утро в синий, горло режет горечь смол. А солнце поднимается все выше, и такое седое небо вмиг становится золотым. Через пару минут я объят оранжевым заревом. Кажется, будто начался закат, а не новый день. Утро… Окурок я бросаю под ноги, наблюдаю, как тлеет сигарета на гудроне, и снисходительно топчу фильтр ногой. Не хочется возвращаться домой — там пусто. Но ноги на автопилоте ведут меня к падику, а там спускают по лестнице до лифта, и ниже, и только у самой двери я оглаживаю белую надпись, гласящую: «Влад педик», улыбаюсь — с этим скриптом у меня нет плохих ассоциаций. Оглядываюсь на дверь напротив. Интересно, он дома?.. На секунду я представляю, как он мирно спит в своей кровати, обнимая подушку. Усмехаюсь. С чего бы мне думать об этом?.. Снимаю капюшон и открываю дверь. Меня встречает тишина и недопитая бутылка колы. Я живу со старшим братом, но, думаю, он не знает об этом. Мы видимся редко и каждый раз он удивленно приветствует меня — всегда жизнерадостно, прежде, чем снова куда-то смыться. От мамы пропущенные звонки… Она далеко. Устраивает свою жизнь без меня, но я сам так решил. Вереница ее приятелей и трудный подросток на пороге последнего класса школы — не лучшее сочетание для нормальной психики, ни ее, ни моей. Бывает сложно представить человека, которого только слышишь в телефоне, но я не скучаю. Эта функция отпала сама собой, когда отец нас бросил. Нужно уметь отпускать, только и держать возле себя я никого не научился. Пока закипает чайник, я осматриваю срач на кухне: гора немытой посуды, остатки пиццы на столе — только корочки в коробке. Ненавижу корочки… Очередной день. Кто-то отъезжает на машине со двора, кто-то отправляется на работу и в школу, а я на больничном — взял на неделю отпуск от суеты и игнора. Единственный, кто расстраивается моему отсутствию, наверное, Кит — мы не братаны, как некоторые, но два изгоя и принципиально держимся вместе. А, может быть, скучает и Енот, хотя мы не очень расстались… Странно. У всех моих корешей звериные клички, но ко мне подобная не прилипла. Как я был Владом — так и остаюсь, может, к лучшему. В голове возникает идея набрать Енота, узнать, чем занимается, пригласить и провести эту ночь вместе… Но на плите свистит чайник, тупые мысли отпадают. Не стоит никому звонить — он не придет, боится местных гопников. К тому же я постоянно забываю, какой он мудак. Все закончится скандалом, а шуметь не стоит — Слава этого не любит. Слава как-то нас застукал… Я улыбаюсь, вспоминая тот день. Мы возвращались под утро со вписки от наших общих друзей. Пьяные и святые — два раскрашенных идиота. Енот не очень любит мэйк, а я всегда подкрашиваю веки и ногти черным, ношу такую же одежду и долбаные стрижки, от которых стремаются все соседи. Но мне это нравится. Идите к черту… В тот день мы остановились на углу дома. Я хотел целоваться, он курить. В итоге выиграл я. Енот выше меня, но им легко управлять, стоило только потянуть на себя его толстовку. Вообще он никогда мне не нравился, но у него есть губы и член, и этого было достаточно. Целовался я с закрытыми глазами, представляя кого-то другого. Но тогда этот «кто-то другой» шел во двор именно с той улицы, на которой остановились мы. Я заметил его, когда Енот переключился на шею. Слава остановился в нескольких метрах от нас, с пакетом в руках, в любимых спортивных штанах и расстегнутой олимпийке. Кепки не было, и ветер ерошил его светлые волосы и витую челку, под которой прятались синие глаза. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. В животе тут же разлился свинец. Я толкнул Енота, тот оглянулся и вздрогнул, как маленький ребенок. Слава спокойно продолжил путь, но я знал, что на терпимость с его стороны не стоило рассчитывать… Пакетик с черным чаем в кипятке разливает свой темно-бордовый цвет. Я смотрю на это и жалею, что в детстве моя семья переехала. Мама хотела устроиться в большом городе. И первое время все было отлично, опять же — лишь до того момента, когда наша семья не треснула пополам. А дальше все пошло по наклонной: долги, тяжелая работа и сын, который не радует оценками и шляется непонятно с кем. Возможно я полюбил черный цвет и пустоту внутри себя из-за обстоятельств хреновой жизни. Как бы мама ни пыталась вырастить из меня человека, получился неформал. И даже когда мы вернулись в наш маленький мухосранск, воскресить ее жизнерадостного ребенка было невозможно. Если она и скучает, то по кому-то внутри меня, а не по мне… Но жалею я не о потерянном отце, не о друзьях и широких улочках мегаполиса. Я жалею о том, что это случилось, и с переездом я потерял друга — соседского мальчишку, с которым играл в денди…

___

Дни моего «отпуска» пролетели, как один. Через пару дней мне снова светила школа. На руках была справка, в голове кавардак. Я, как дурак, надеялся, что он придет. Надежда сдохла на второй день. Моя провокация с больным горлом была всего лишь пустышкой. Но, как ни странно, в момент, когда я никого не жду, в дверь звонят… Я выхожу из ванны, успеваю вытереть руки полотенцем и открываю, а на пороге он… Слава стоит, занимая практически весь проем, на нем белая майка, черные штаны с тремя полосками и тапочки, а в руках он держит манник, аккуратно убранный пищевой пленкой. Он не смотрит мне в глаза, отводит свои в сторону, и я этому очень рад, потому что могу спокойно смотреть ему в лицо. Я обожаю это лицо, его нос, глаза, губы, витые русые кудри с проблесками золота. Недавно ему отгремело шестнадцать — он младше меня на год, но кто вообще в это поверит? Высокий и ладный, не зря он обожает свои турники. Из мальчишки с громким голосом и шилом в заднице Слава превратился в гребаного секс-символа с нашего двора. Я мог бы долго распинаться о том, как шевелятся черви в моем животе, при виде этого парня, но это не имеет смысла. Он никогда не станет моим… — Это от мамы. — Спасибо. Я принимаю угощение и жду, что произойдет дальше. Слава стоит на месте, значит, пришел не только с этим. Отступаю на шаг, открывая дверь шире; он заходит, как обычно, стаскивает тапки и проходит к дивану. Я топаю к кухонной стойке. Гостиная и кухня у нас совмещена, это способствует спокойному общению. — Чай будешь? — Давай. Мне нравится его голос, не мягкий и не твердый, с пацанским гонором и нотами похуизма — это Слава умеет. Он включает приставку и проверяет наличие диска внутри. Я не притрагиваюсь к «соньке» — игры меня мало волнуют, поэтому он распоряжается ей как хочет. Баклан сам дал ему разрешение на ее использование, в конце концов, это его приставка. Но за неимением спокойной домашней жизни моему братцу плевать на то, что происходит с его вещами. Я распаковываю стряпню и вгрызаюсь в кусок. — Сто лет манник не ел. — Игорь не возвращался? Слава устраивается на диване. — Нет. Звучит приветствие PlayStation. Слава продолжает играть в «Nioh 2» и погружается в события предыдущей игры моментально, будто не было этого двухнедельного перерыва. Почему он не приходил все это время, я не знаю, ведь игра ему нравится. Возможно, ему просто не нравлюсь я. Чай готов. Еще один кусок откладываю на тарелку и, как заботливая наседка, ставлю подачку на журнальный столик. — Опять по крыше шлялся? — спрашивает он, нажимая кнопки. — Это не только твоя крыша. Я возвращаюсь на «кухню». — Тогда выбрасывай за собой бычки. Здесь он прав — мы соседи и все кайфовые места в доме делим пополам. Я стараюсь редко выбираться на крышу. Однажды я поднялся туда и увидел там Славу с девчонкой. Она была милой, а мне стало паршиво. Приходится с этим мириться. Вся моя жизнь похожа на одно сплошное смирение и такие дни, как сегодня, настоящая благодать. Мне очень повезло, что так случилось, и Слава теперь заглядывает в гости, как будто мы снова друзья детства. Накануне его дня рождения я подслушал его разговор с братанами — это сделать легко, ведь мы живем на первом этаже, и мои окна выходят как раз на лавочку, где зависает гопота с местных дворов, щелкая семечки. Поэтому курить в окошко я быстро отучился — лучше не высовывать свой нос из пещеры. Однако всегда, когда Слава появляется на этом месте, я не могу удержаться и открываю окно, чтобы послушать хотя бы его речь. Иногда он поет под гитару — в такие моменты становится особенно паршиво. Поет он хорошо, просто я вырос слишком большим эгоистом и влюбился в него по уши… Так вот, они как раз обсуждали первую часть этой игрули, в которую он сейчас залипает. Слава был в наибольшем восторге. Из его обсуждений я понял, что он не прочь в нее поиграть. Баклан как раз недавно приобрел этот диск. А я, хоть и понимал, что мне ничего не светит, в те далекие дни еще не разочаровался в своем чувстве и сделал идиотский жест. Так бывает — влюбленные всегда выставляют себя идиотами. Я выкупил диск у брата — отдал ему часть денег, что каждый месяц отсылает мне мама, налепил на футляр стикер с надписью «С ДР» и запихнул свой подарок в его почтовый ящик. Что в этом жесте идиотского? Да то, что у Славы никогда не было приставки… В итоге через пару дней он притащился к нам с просьбой «опробовать игру», а брат встретил его на пороге и заржал в голос, после красочно обрисовал ситуацию. Я в это время оставался на кухне и готов был провалиться под землю от стыда. А когда заметил взгляд Славы — такой до жути печальный и разочарованный, не выдержал и унесся в свою комнату. Но все это было не зря. С тех пор Слава начал приходить к нам в гости и играть в свое удовольствие. Поначалу он заставал в доме брата, но после, когда тот загулял, начал натыкаться на меня у двери. Ему, наверняка, было чертовски стремно оставаться со мной в одной квартире. А я, дебил, верил, что, может быть, что-то получится — нет. Оказалось, что Славу не интересует ничего кроме игры. Ходи перед ним голышом в розовых тапочках (я так не делал) — ему будет плевать. Первые дни мы даже не разговаривали: он молча уходил, молча приходил. Но потом слово за слово начали строится фразы и предложения. Теперь наше общение дошло до уровня соседской болтовни. Я этому рад. Я смотрю, как он наблюдает на экране действия своего персонажа. Иногда со скуки спрашиваю его, что происходит, и он с энтузиазмом рассказывает, потому что хочет поделиться впечатлениями и успехами, и неважно с кем. Как в детстве — он обожал играть, а после эмоционально расписывать свои приключения. Чаще всего я сидел в его комнате и тихонько наблюдал, а Слава комментировал происходящее. Мы могли дурачиться часами. Даже когда его мама запрещала долго сидеть в приставке, мы доставали пластиковые игрушки из коробки и разыгрывали фатальные сражения. Теперь он менее эмоциональный. Собранный и спокойный, даже хладнокровный. Иногда это пугает. Я знаю, каким он может быть. Как я и говорил, тот поцелуй с Енотом на его глазах не обошелся мне даром. Но я отделался «предупреждением». Зашел в падик, оказался прижатым к стене и получил в брюхо так, что в глазах появились искры, а Слава тихим и спокойным тоном предупредил: — Тебя я еще могу терпеть, а твоим дружкам здесь не место. Енота же где-то выцепили и хорошенько избили. Так мы с ним и расстались. Но Слава был прав — это его территория. Он может надавать лещей кому угодно просто за то, что ты неправильно выразишься. И это пугает в первую очередь. Странно наблюдать за другим сословием этого города. Каждый двор, улица, проулок — все отмечено какими-то невидимыми метками. Поделено между пацанами на их ареалы обитания, как у животных. И драки между центральными на районах добром не кончаются. В больших городах все иначе, а в маленьких неформалам вроде меня стоит подальше держаться от таких «территориальных» мест и лучше не высовываться. Слава подает большие надежды вырасти правильным пацаном. У него есть все — куча друзей, стать и харизма. И махается он, я уверен, неплохо. Однажды, заметив такую драку с его участием, я понял, что мне сильно повезло из-за нашей когда-то дружбы. Он действительно просто терпит меня и не разрешает никому трогать. Но это не касается оскорблений, и порой мне приходится выслушивать кучу всякой херни, а он идет в центре среди парней и не реагирует, ни на их гогот, ни на меня. Поэтому и является их лидером. Поэтому между нами пропасть… Я ухожу в комнату. Сегодня мне не хочется быть с ним. Сотни раз я приказывал себе перестать о нем думать. Сотни раз объяснял себе, что это невозможно, но упрямо, как всегда, мечтаю о нем, как последняя шлюха, и не хочу это прекращать. Меня спасает мысль, что в мой мозг никто не сможет влезть, и никто не увидит этих паршивых мыслей — значит, я волен представлять себе, что угодно… Я надеюсь хотя бы на то, что мы сможем подружиться, и вроде получается, но вряд ли он захочет провести со мной время… В моей комнате есть лишь кровать, шкаф, стол и окно. Стена залеплена всевозможными плакатами из хоррор фильмов и трэш-групп — все они выдержаны в черном цвете — это моя эстетика. Я открываю окно, роняю тело на кровать и закуриваю сигарету. Курить лежа не просто, но я научился. Маленькими глотками вдыхаю яд и мечтаю о человеке за стеной. Я обвиняю его в своих чувствах, в своей слабости. Потому что он без труда может заглушить их и поставить меня на место, но Слава апатичен — он пофигист. Все, что касается меня, вводит его ступор. Однажды его пофигизм превратится в настоящую проблему, но я не хочу сейчас об этом думать; не хочу предполагать, за что он так со мной; и не хочу разбираться, почему он так терпелив. Но процесс запущен. Я закрываю глаза, выдыхаю дым и расстегиваю ремень. Слава может играть очень долго и бывали моменты, как сейчас, когда я мог насладиться одиночеством и одновременно его присутствием. Онанировать, зная, что совсем близко находится любимый человек — это очень сложный процесс. Невозможно расслабиться и остановиться. Я тушу сигарету и двигаю рукой. Когда особенно приятно приходится сдерживать стоны и поворачиваться на подушке, пытаясь заглушить вздохи. Я безнадежен. Мне хорошо лишь от одной мысли о нем. И я продолжаю до тех пор, пока не скрипит дверь. Меня тут же шпарит током, а спину обливает пот — этого не было в моих планах! Слава заходит, а я едва успеваю прикрыться. Он смотрит на меня — я вижу его удивление — и моментально краснеет, отводит голову в сторону. — Сука! — в него летит подушка, — стучаться нужно, кретин! Я поднимаюсь с кровати, застегивая замок джинсов. — Я не думал, что ты будешь дрочить. Я зарываюсь пальцами в волосы и отворачиваюсь к окну, на глазах выступают горячие слезы. Теперь всякие надежды рухнули окончательно. И я взрываюсь, понимая, что никогда больше его не увижу. — О, прости, что так вышло! Не удержался! — я разворачиваюсь, карикатурно махнув рукой. Он смотрит на меня с вызовом. — И ты всегда дрочишь, когда я у вас? Это меня возмущает: — Иди к черту! Я жду, что он подойдет и ударит меня, но Слава отчего-то застыл на месте, все еще смотрит мимо. Мне нужно срочно закурить. Боже, как дрожат руки… Наконец зажигалка поддается, тут я слышу смешок и его тихое: — Зачем? Я оборачиваюсь, не понимая, издевается он или нет. Стоит увидеть его улыбку, как по щеке скатывается слеза. Что хуже? — быть застуканным за дрочкой или со слезами? Слава перестает улыбаться и меняется в лице. — Ты это серьезно? — спрашивает с вызовом, — ты думал обо мне? — он бросает взгляд на смятую постель. В моем горле застревает горький ком. — Ты что… правда втюрился в меня? Меня бесит его серьезный тон, бесит пристальный взгляд и то, как быстро до него все доходит. — Да. Ты мне нравишься. Еще с детства. Уходи. — Не понимаю, как у меня получатся так спокойно сказать все это. Вторая слеза катится по щеке, я отворачиваюсь к пепельнице и тушу сигарету, и больше не смотрю в его сторону, только на окно и весну за стеклом. Я чувствую, как Слава остается на месте, но не могу позволить себе обернуться. Слезы все катятся, соленые, как само море. Почему все так гнусно? Через некоторое время по коридору следуют шаги, а после слышится хлопок двери.