Минуты на взлёт

В последующие недели я схожу с ума от тоски. Каждый раз, когда Слава проходит мимо окон, внутри меня все сжимается; каждый раз, когда мы пересекаемся на лестничной площадке, я сильнее натягиваю капюшон и торопливо спускаюсь, стараясь сбежать от его глаз. Мне стыдно и больно. Если раньше он считал меня чертовым педиком, то сейчас он смотрит на меня и понимает, по кому конкретно я сохну. Когда зияет открытая рана, нужно ее чем-то залепить — моим лейкопластырем становится алкоголь. Я начал оставаться с ночевой у Кита и его друзей… Мы гуляем практически каждую ночь, и на утро я совершенно не помню, что происходит на вписках. Помирился с Енотом, но не стал с ним спать. Мне хочется держаться подальше от любых проявлений чувств, да и он придерживается той же тактики. Но чем реже я остаюсь дома, тем сильнее волнуется мама. Она каким-то образом узнала, что ее младший сын превращается в блудную собаку, точно как старший. После очередного звонка и недельного загула я все-таки сдаюсь. Я возвращаюсь в родной двор под черным небом ночи. Мимо проскальзывают тени, кто-то косо смотрит. Но в крови бродит алкоголь, и я не понимаю, что надо бы тревожится за свою жизнь. Мне весело. В наушниках поют «Звери», хочется подпевать и бежать вприпрыжку, и только потом осознавать, как низко я пал в своих глазах. Стоит мне пройти мимо окон возле падика, как внутри появляется отвратительное чувство, которое я так нещадно пытался в себе уничтожить. На этот раз я все решаю окончательно — больше никаких мыслей о нем, никаких нотаций в голове — пора одуматься. Но стоит мне подняться по лестнице, как я слышу, что тяжелая дверь подъезда вновь открывается, и следом, шаркая по ступеням, поднимается Слава. Я, перебирая ключи, оглядываюсь на него и улыбаюсь. Вот и встретились, а я все думал, когда увижу его снова… Слава встает напротив, но спиной к своей двери и смотрит на меня с прищуром. — Я видел, как ты болтаешься с теми придурками. Повторяю, твоим дружкам здесь не место. Недавно ребята провожали меня до дома — я ничерта не помню из той прогулки. Когда это было — дней пять назад? Я смеюсь, мне нехорошо: шатает и кружит голову. Не стоило столько мешать за один вечер. — А что, Слава? Ревнуешь? Я развязно разворачиваюсь к нему, опираясь на дурацкую надпись позади себя и смеюсь. Он молчит. Снова стоит в ступоре, решая забить меня ногами или просто «забить». Меня раздирают смешки, и я понимаю, что уже не могу остановиться: — И что дальше? Я свободный человек, Слава! Ты ничего мне не сделаешь! — я роняю ключи и со звонким эхом смеюсь, — я имею право ходить, где хочу; целоваться, с кем хочу, и дрочить, на кого хочу. Слава подступает на шаг, я понимаю, что сейчас он мне врежет, и сам со злобой хватаю его за шею, тяну на себя, так что, от неожиданности он упирается рукой в стену, и с ядом шепчу в его губы: — Но перед глазами ты… Только ты. Я целую его на вдохе, жадно и дерзко, наплевав на все правила и границы. Проходят секунды, я жду удара, которого нет. Тогда я впервые осознаю, что целую его губы — совсем не такие, как у других. Его вкус почему-то напоминает молоко — такой нежный и сладкий аромат, какой доводилось чувствовать лишь в детстве. Скольжу языком вглубь его рта, глаза по привычке закрыты — так лучше, мне было бы невыносимо видеть его взгляд. Но в момент, когда я касаюсь его языка, чувствую ответное движение — робкое, едва уловимое. Оно повторяется… Он отвечает на мой поцелуй… Крышу сносит. Я обнимаю его шею руками, поворачиваю голову, чувствую его дыхание на своей щеке, и вскоре наш поцелуй перестает быть издевкой. Я наслаждаюсь нежностью его губ, и когда Слава сам проталкивает свой язык мне, без смущений роняю гортанный стон. Наше дыхание прерывается… Наконец мы отстраняемся, и я сползаю по стене, закрывая лицо руками. Зачем это случилось? Зачем?… Слава молчит. Я слышу, как он поднимает мои ключи и открывает дверь, она тянется со скрипом, а он делает шаг в сторону, и его тепло рассеивается. Хлопает соседняя дверь. Я отнимаю руки от лица и смотрю в пустоту.