Минуты на взлёт

Одиноко в квартире и пусто. Брат куда-то исчез, но так даже лучше. На столе белый клочок бумаги — записка. Мне не интересно… Бросаю ключи на полку, стаскиваю кеды и ухожу в комнату. Больно… К душевной боли невозможно привыкнуть, потому что не знаешь, откуда болит — где источник; куда подорожник прикладывать? Сердце стучит как-то медленно, щемит. Зачем я такой?.. В глазах будто пыль, в ногах усталость. Мы гуляли так долго, и ночи почти не осталось. Осталось только воспоминание… Я прикасаюсь к губам, сижу на полу, откинув голову на кровать и чувствую, как по вискам стекают слезы. Больно… Лучше бы я никогда не возвращался, не видел его после стольких лет. Было бы лучше, если внутри не расцвело это горькое чувство. Такое тупое и бесконечно болезненное… Но все случилось так, как должно быть… Я прав. Нам не место вдвоем под этим небом. Мне здесь не место… В голову лезет только одна мысль, отвратительная, мерзкая и эгоистичная… Наша крыша всегда остается открытой… Я представляю этот момент во всех красках — как это происходит. Будто сижу на краю и смотрю вниз… Сколько секунд будет длиться мой полет с девятиэтажки? Успею ли я почувствовать боль? Вот происходит удар головы об асфальт. Повезет, если череп не раскрошится, в ушах стоит противный шлепок — меня нет. Мне страшно от этих мыслей. Я трус… А надо быть очень смелым, чтобы сделать такое. Слишком смелым, чтобы притупить инстинкт самосохранения. Стоит ли того моя жизнь? Стоит ли она спасения? В голове стоит звон… Лишь через время я понимаю, что это звонок — долгий и настойчивый. Брат уже вернулся? Я не соображаю, не понимаю, как поднимаюсь и иду к двери. Открываю, а на пороге он… На голове все еще капюшон, Слава сам отстраняет дверь и проскальзывает внутрь. Разувается, я пячусь назад. — Забыл ключи… Не хочу предков будить. Я все понимаю, сглатываю. — Тебе в гостиной стелить? Слава молчит. Я чувствую, как от него пахнет туманной свежестью, боль в висках не позволяет думать. Разворачиваюсь и ухожу в свою комнату. Через время приходит он и садится так же, как я, на пол. По линолеуму разбросаны наши сокровища. Детские безделушки, когда-то значимые для нас обоих и утратившие свою ценность. Мы молчим. Синее небо постепенно светлеет, и будто белесая дымка проникает в комнату. Слава тянется к своим фишкам, собирает их в горсть и ударяет о пол — они подпрыгивают, не переворачиваются лишь две, я их забираю… Медленно, шаг за шагом, мы разыгрываем партию, пока не приходит время остановиться. Слава вынимает фотокарточку из кармана, смотрит на нее и бережно кладет в коробку. Я смотрю на наши веселые лица и вдруг вспоминаю. — Помнишь наше первое знакомство? Тогда еще бабушка была жива. Нас посадили в комнате, как взрослых, налили какао… То дурацкое еще с Советского союза — без сахара совсем безвкусное. Слава улыбается краешком рта. Я смеюсь… — Ты тогда, — тут смешки становятся сильнее, я задыхаюсь, но продолжаю: — ты тогда поднял свою кружку и… не могу, — я уже покатываюсь с хохота, — поднял ее, типа, тост и… ха-ха-ха… Вылил себе на голову. Тут Слава тоже вторит мне тихими смешками. — А я… А я… — рассказать дальше уже не получается. — А ты поднял свою кружку и сделал тоже самое. Мы еще смеемся немного и с улыбками замолкаем. — Хорошее было время, — подытоживаю я. После паузы Слава говорит: — Я скучал… В ответ я шмыгаю носом. — Я очень скучал… — повторяет он снова. И со вздохом рассказывает: — Я ничего не понял. Знал, что вы уезжаете, но реально не понял, что это случилось. Только на следующий день, когда проснулся и пошел к тебе стучать в дверь, чтобы гулять позвать. Только тогда… когда мне никто не ответил, я… Слава стягивает капюшон, и я впервые вижу его эмоции — он испытывает такую же боль, какая раздирает меня… — Почему ты не вышел попрощаться? — он обвинительно смотрит, мне нечем себя оправдать под этим взглядом. Я вспоминаю тот день — как ревел на заднем сиденье машины, слышал голоса мамы и тети Любы — мамы Славика, но не мог выйти к нему. Я не хотел, чтобы он видел, как я плачу. Боже, как мне было хреново. Отец меня журил, говорил, что пацаны не плачут, а я все выл, обнимая колени, и слезы катились ручьями. Я объясняю это сейчас Славе и снова прошу прощения… — Потом… — он продолжает, — все стало не то. Были друзья в школе и во дворах, но ни с кем не было как с тобой. Ни с кем я не мог… — Быть собой? У меня было так же… — А потом ты вернулся через столько лет. — Слава морщится, поджимает губы и рвет на части фишку, что вертел в пальцах. Отчего-то мне снова хочется перед ним извиниться. За то, что я стал таким уродом в его глазах… Предал наше детство. — Я всегда надеялся вновь встретить тебя… — Слава сам себе кивает, а я удивленно кошусь на него. — Но когда ты приехал, ты так изменился, что я не хотел тебя видеть. Очередная волна боли накатывает, я чувствую горечь во рту. Зачем он делает еще больнее? Зачем говорит все это? Но я не могу его перебить, только шмыгаю носом, да чувствую, очередную слезу на щеке. Слава молчит немного, бросает на пол разодранные куски и поднимает голову. — Но теперь… Теперь я вижу, что это все еще ты… — он практически шепчет. Едва ли я соображаю, что делаю. Уже обнимаю его, тихо плачу, утыкаясь в плечо, и сжимаю руками так, будто сейчас он навсегда исчезнет. — Это все еще ты, — он приподнимает мое лицо, смотрит с печалью, едва улыбается, размазывая большим пальцем тени на скуле, — раскрашенный и на голову отбитый. Но это ты… Я хочу поцеловать его, но не могу сдвинуться с места, не могу преодолеть пару сантиметров до его губ, и он снисходительно наклоняет голову сам, касается влажными губами моих. Они прохладные… Я не рассчитываю на что-то большое, но он целует меня снова, одними губами, как малого ребенка, и мне это нравится. Но я сам отстраняюсь. — Только… я не смогу… быть друзьями. Я не девчонка, — снова шмыгаю носом, испытываю жуткое головокружение и, как в бреду, повторяю: — я не девчонка, ты не сможешь быть со мной… Ты… Слава, а я, правда… Я тебя… Я люблю тебя. Мне кажется, будто я теряю сознание, закрываю глаза и откидываюсь назад, но Слава меня придерживает и аккуратно укладывает на пол. Я чувствую вес его тела на своей груди, как тяжело дышать под ним и как от этого хорошо. Что за странное чувство?.. Он целует меня в щеку, в губы, в шею, чуть приподнимается, вновь налегает сверху, и здесь я уже осознаю, что он возбужден. Не могу в это поверить… Открываю глаза, но Слава увлеченно целует мою шею, совсем мягко и нежно — я не знал, что он может быть таким. Тянусь к нему сам, шарю рукой по ширинке, понимая, что он правда хочет. От того, что я его глажу, он вздрагивает, приподнимается и сам кладет мою руку за пояс… Меня трясет. Он стаскивает свою толстовку и небрежно отбрасывает в сторону, после задирает мою кофту, и я понимаю, что мы уже не сможем остановиться…

___

Я осознаю, что это уже происходит между нами только тогда, когда чувствую его горячий влажный язык и губы на своем члене. Слава убирает мои руки, ведь я невольно пытаюсь его отстранить. Мне стыдно, хорошо и плохо. Я не знал что подобное между нами может быть. Наконец зажав мои запястья, он берет глубже. Я невольно вздрагиваю и вздыхаю. Больше нет желания сбежать, напротив — под его ласковыми губами теряю стоны. Я истосковался по минетам, а то, что его делает мне Слава — заводит вдвойне. Зарывшись пальцами в его взмокшие светлые кудри, чувствую острую развязку — она мне необходима как глоток воздуха. Я измучено шепчу: — Слава… Не в силах молить его о большем. Но он все понимает… Он сосет ритмично, даже остервенело — хочу верить, что он на взводе, потому что я ему правда нравлюсь. Наконец он доводит меня до пика, и с ранимым стоном я изливаюсь в его горло. Мне становится не по себе — ведь это же Слава! Как он это воспримет? Но он поднимает голову, утирая губы запястьем. После поднимается надо мной, а я остаюсь зажатым меж его колен. Слава стягивает штаны вниз. Он возбужден, и кажется, что любое прикосновение доставит ему счастье. Но он не смеет об этом просить. Он гордый и смущенный смотрит на меня и сглатывает, надеясь, что я разрешу его дилемму сам. Слава — вовсе ты не изменился. Ты навсегда останешься робким мальчишкой, скрывающим за гордостью страх быть отверженным. Я поднимаюсь. Смотрю в его синие глаза. Его губы вздрагивают — просят любви. Но я не спешу: провожу кончикам пальца по его нижней губе, ловлю на щеке его частое дыхание, и только когда он сам в нетерпении прикрывает глаза и подается вперед, я снисходительно целую его, пьянея от вкуса его губ. Я знаю, что он жаждет развязки и хочу, чтобы он это запомнил. Отстранившись, я тянусь к столу и достаю из ящика тюбик смазки. — Ты не против? Слава молчит. Тогда я стаскиваю одежду. Мои руки дрожат. Я не знаю, как он отреагирует на мое предложение и боюсь этой реакции. Поэтому медлю, стягивая штаны вниз. Наконец я полностью обнажен перед ним и мне стыдно взглянуть в его глаза. Слава тихо просит: — Повернись… Сглотнув, я выполняю просьбу и поворачиваюсь к нему спиной, а после наклоняюсь вниз, выпячивая перед ним остатки своего достоинства. Теплые ладони Славы касаются мои ягодиц, оглаживают их, и я чувствую, как по моей спине бегут мурашки. Он целует мою кожу, прикусывает ее, будто проверяя мою терпимость к боли. Я роняю тихий и жадный до продолжения стон. Слышу, как он усмехается. Просит: — Дай смазку… Я передаю тюбик ему и закрываю глаза. Столько лет я мечтал о том, что трахать меня будет именно он. И вот эта мечта превратилась в реальность. Слава берет меня жестко и грубо. Но я, привыкший к подобному, лишь улыбаюсь, кусаю губы и дарю ему свои тихие одобряющие стоны…

___

Утро… Прохладное белое небо с алой дымкой на горизонте. Ветер на крыше особенно жесток… Я прикуриваю и дрожу от холода, но тут мне на плечи ложится синяя толстовка с его теплом. Я делаю затяжку, он обнимает меня со спины и кладет голову на плечо. До сих пор не могу понять его, а он не хочет объяснить, но перед глазами я вижу вовсе не алеющее небо, а нашу ночь. Его дыхание, стоны, губы, мою боль и блаженство… Утро… Я не знаю, сколько это продлится между нами. Сколько дней или лет… И даже если нам случится навсегда расстаться, я буду считать каждую минуту, проведенную с ним. Я сам стану каждой минутой. Я стану каждой минутой твоей…