Минуты на взлёт

На поиски уходит не меньше получаса. Мы ходим от одного дерева к другому вдоль кромки воды. Ивы полощут свои листья в тине, Слава разочаровывается в моей идее, но я упрямо продолжаю искать след зарытого прошлого. И вот, определившись с местом, брожу вокруг изогнутого ствола, в поисках нужной развилки корней. Дерево старое, серо-зеленое, с изогнутыми ветвями, давно обсиженными и вытертыми до голой сердцевины под корой. Копаю я тоже один, используя его клюшку. Слава не интересуется происходящим, а смотрит на синее небо и звезды, возвышающиеся над многоэтажками. Мне всегда нравилось это место в парке. Здесь нет бетонных ограждений, как на набережной. Речка сделана людьми — она огибает весь парк, обхватывая его в кольцо, уже мельчает и гниет под зеленью. Зато здесь много уток и, судя по копошению в трясине, немало ондатр. Стоит чуть оступиться на зеленом берегу, как можешь провалиться на метр под воду. Детьми мы часто приходили на это место, потому что одна из ивовых ветвей наклоняется над водой, и сидеть на ней было в кайф, особенно летом… Не знаю, о чем думает Слава. Может, вспоминает прошлое, может, хочет уйти. В момент, когда я хочу это уточнить, моя «лопата» ударяется о металл. На звук Славик оглядывается, а я смеюсь, отрывая зарытый клад. В черном пакете лежат две железные коробки, обе из-под чая. На одной крышке рельефная тройка лошадей, на другой негритянка на плантации. Я передаю «тройку» Славе — его коробка длиннее, моя чуть меньше. Мы устраиваемся в корнях дерева и рассматриваем это чудо. Удивительно, как хорошо они сохранились. Внутри моей коробочки слышится треск — я точно помню, что насыпал внутрь много стекляшек — они и напомнили мне о наших секретах. Слава также вертит коробку в руках — в ней слышится перекатывание. Наконец, он открывает крышку. Я с любопытством тяну к нему нос. Слава давно снял маску, и я вижу, как он улыбается, рассматривая содержимое коробки. Его детство это два стеклянных шарика для аквариума с цветными полосками внутри; вкладыши из жвачек в виде гоночных автомобилей — как же мы обожали их собирать! — старые потертые фишки и… — Мой волчок! Я вытаскиваю из его коробки свою любимую игрушку. Технически это не волчок, а крупная шестеренка от часов с острой иглой, но главное, что она умела вращаться и долго. Мы крутили ее по очереди, но Славка обожал ее настолько, что, в конце концов, я сдался и подарил ему. Мы по очереди вертим в руках шестеренку, после переключаемся на фишки, которых он не пожалел. Среди круглых пластинок замечаю одну самую потертую с блестящим рисунком головы медузы. — Эта счастливая, — гордо замечает Слава, забирая ее из моих рук, — я все фишки во дворе выиграл благодаря этой. — Читер, — я усмехаюсь, — она же погнута со всех сторон. — Так в том и фишка, — он впервые широко улыбается, показывая ровные зубы. — Все с тобой ясно. Слава переключается на вкладыши. Некоторые из них хорошо сохранились, какие-то затерты до дыр и достались ему от моего брата. — Я видел, на сайте продают такие — можешь теперь сколотить себе состояние, — смеюсь я. — Да я сам хотел купить. У меня в детстве целый альбом был. — А куда делся? — Не в курсе… — И коробка! У тебя, бля, целая коробка была этих фишек. Пацаны в школе тебя побить хотели за то, что ты всегда выигрывал! Слава смеется. — Вообще не помню. Да и коробка была-то из под обуви. Вроде раздал все. После твоего отъезда… Тут Слава замолкает, я вижу, как он мрачнеет. Приятно думать, что он скучал по мне в то время так же, как и я… Тут я отвлекаюсь на свое сокровище. Моя коробка на петлях с откидной крышкой, а внутри… Горсть стеклышек, между которых затесались ограненные стразы под рубин и изумруд — красивые до жути. Я в детстве был падок на все блестящее и очень этого стеснялся, а Слава один меня поддерживал. Так же в коробке сидит мой пластиковый паук, которого Слава подбирает. В детстве он казался мне чуть ли не живым. Мы обожали пугать девчонок этой штукой — положим на плечо или в волосы и смотрим, как те бегают с криками. Веселуха… И я нахожу здесь свой любимый попрыгун — небольшой желтый мячик. У меня было мало игрушек, в отличие от Славки, и когда приходилось сидеть дома, я развлекался только тем, что кидал этот мяч в стены и пытался поймать обратно. — Я уже и забыл, куда он делся. Пока я рассматриваю мячик, Слава вынимает из моей коробки, пожалуй, самое ценное — фотокарточку. Он смотрит на фотку, крепко зажав ее пальцами. В то время не было нормальных фотоаппаратов, и полароид моей мамы был роскошью, да и фотки он выдавал сразу. Я совершенно забыл, что на том снимке. — Что там? Тянусь забрать фотку, а он не дает — все смотрит и, наконец, отвернувшись, протягивает мне. Конечно там мы, запечатленные навеки детьми. Только сейчас я вспомнил, почему мне нравилось это фото. На ней мы сидим на диване. Не помню, сколько уж нам было лет, наверное, мне девять… Хотя я всегда был мелким и выглядел скорее как шестилетка. В руках у нас кружки; я широко улыбаюсь, мои глаза засвечены, точно как у вампира — две красные точки; а Слава… Слава в это время смотрит на меня с такой странной улыбкой… Я никогда не мог понять, почему у него получился такой взгляд, будто, влюбленный, но так, наверное, только кажется. Неловкий момент, пойманный на пленку. Поэтому я любил эту фотку. Мне казалось, будто он тоже… Мы молчим. В тишине Слава складывает свои фишки, но когда закрывает коробку, останавливается, откидывая крышку вновь, и смотрит на ее изнанку. Мне любопытно. Нетерпеливо я вытягиваю крышку из его пальцев и вижу внутри два крохотных пятнышка. Поначалу не понятно, что это такое, но я вспоминаю — прежде, чем закопать наше детство, мы прокололи пальцы иглой от волчка и прислонили к крышке в знак вечной дружбы. Так навсегда и остались наши крохотные отпечатки внутри умерших годов… Наконец наступает время для нужных слов, только сказать мне нечего… Слава спрашивает сам: — Почему ты сказал, что был влюблен в меня с детства? Когда самое сокровенное звучит вслух, появляется такое ощущение, что прикасаются к твоему сердцу и зажимают его в кулак. Я откидываю голову, утыкаясь в ствол, смотрю в зеленую даль с белесой дымкой тумана среди деревьев и признаюсь: — Потому что это правда. Я всегда тобой восхищался, просто не мог ничего понять тогда. Ты мне нравился… Я скашиваю глаза на Славу, но капюшон мешает мне увидеть его взгляд. Он долго молчит… Наконец, не выдержав, я признаю ошибку — я был не вправе прикасаться к нему, поэтому извиняюсь: — Прости… Что поцеловал тебя тогда. Я был сам не свой… — Да… Я тоже… сам не свой. Слава поворачивается, не смотрит мне в глаза, а его пальцы стягивают мою маску вниз, и он тянется ко мне… Этот поцелуй не похож на предыдущий — он совсем нежный и робкий. Мне нужен вдох, но я не могу упустить этот шанс. Осторожно касаюсь его лица, углубляю поцелуй, чувствую, как дрожит его дыхание. Нам не хватает воздуха, мы прерываемся, я об этом жалею, но Слава не отстраняется, а тут же продолжает поцелуй, и от его нежности кругом идет голова. Я никогда прежде не испытывал таких сильных чувств, целуя кого-то — с ним все иначе. Сердце бьется в разы чаще; желание охватывает такое сильное, что сходишь с ума. Быть с ним, быть его… Но разве это возможно? Мы отрываемся друг от друга, и между нами пошло тянется слюна. Я закрываю глаза, чувствую дрожь во всем теле. Мы отдаляемся, занимая положенные места. Плечом к плечу, наедине с ночью. Небо зияет уже прекрасной синевой, а звезды дрожат, предвкушая рассвет. — Прости… Снова извиняюсь я. Понимаю, что возможно это был последний наш поцелуй, и с этим знанием сердцевины ладоней болят так, будто меня распяли. — Я не должен так поступать с тобой. Не должен говорить о своих чувствах, — Слава молчит, а я продолжаю, снимая маску. — Ты правильный парень. У тебя все должно быть иначе… Как у всех… Встретишь девчонку, полюбишь, появятся дети. Ты будешь ходить на работу, платить кредит за машину и каждый вечер ужинать в кругу семьи. А я так не смогу… Я навсегда останусь таким. Я отираю слезу. — Мне никогда не измениться. И мы никогда не сможем быть друзьями. Мой голос дрожит, хочется курить. Я проклинаю свои эмоции. Не могу удержать всхлип, и с каждым словом понимаю, что буду болеть еще долго. Что, взлетев слишком высоко и прикоснувшись к желанному, я словно Икар, обжег свои крылья, и все, что мне остается — падать вниз. Я подбираю наши коробки с сокровищами. Поворачиваюсь к Славе, у меня находятся силы улыбнуться ему. — Хочу сохранить их на память. Он молчит, сглатывает, смотрит вдаль, нахмурив брови, не может смотреть на меня… Я улыбаюсь шире и протягиваю ему наше фото. — А это пусть будет у тебя. С этими словами я целую его в щеку, таю в этих мгновениях, потом поднимаюсь. Я ухожу быстро. Внутри все ломит и болит так, что хочется выть. Удаляясь все дальше, я, наконец, разрываюсь в рыданьях, отираю глаза, но не могу остановить набегающие слезы. Все катится к черту. Моя жизнь больше не имеет смысла…