Теория рабства

      — Останься.       Я успел пожалеть о том, что осмелился повторить давнишнюю ошибку. Как можно было, принимая во внимание все свершившиеся со мною злоключения, пойти на столь опрометчивый поступок? Похоже было на то, что я намеренно решился на что-то чрезвычайное и в то же время для меня почти невозможное. Совершенно ясно лишь одно: кабинет Гамильтона был проклят.       Секунд пять я рассматривал его. Мне с чего-то показалось, что Гамильтон знал, что я приду, был предуведомлен, и если заговаривал первым сам, то лишь щадя меня, как бы сторонясь моего унижения.       Вдруг он стыдливо потупил глаза и улыбнулся какой-то ненужной смешной улыбкой. Это мгновенно возбудило во мне отвращение; я хотел развернуться и уйти, тем более что Гамильтон, по мнению моему, был решительно пьян; но тут он поднял голову и посмотрел на меня таким искренне приглашающим взглядом, а вместе с тем с таким неожиданным и загадочным выражением, что я чуть не вздрогнул.       — Подойди. Я все ещё был в большом смущении от произошедшего минутой ранее. Через силу подавляя свое волнение, я подошел к дивану. Собирался было сообщить о журналисте, но не успел и слова вымолвить:       — Ну? Гамильтон сидел, распрямившись, и нетерпеливо похлопывал себя по коленям.       — Ну, — повторил он. — Поскорее!       — Что… Что вам угодно? — пробормотал я, не вполне его понимая.       — Где письмо? Ты же принёс письмо? Я нахмурился и посмотрел на него в недоумении.       — Нет, у меня нет никакого письма… Сэр. Гамильтон страшно побледнел и долгое время смотрел на меня неподвижно; затем опустил глаза. Ещё минуту он, видимо, себя пересиливал, но вдруг поджал губы и откинулся на спинку дивана. По всему лицу его побежали судороги: он приподнял руку, раскрыл было рот, но все-таки не выдержал и разрыдался.       — Ну, Бог с ним! — воскликнул он, заливаясь слезами. — Если он так оставляет м-меня… Рыдания пресекли его голос. Вне сомнения, он был пьян как сапожник.       — Погодите… Погодите, — заговорил было я, но у меня сил недостало, на него глядя. Да и что бы я стал говорить? Разве есть смысл утешать пьяного?       — О, не утешай меня, — стенал он. — Не говори про него, не говори, что он приедет, что он не бросил меня так жестоко, как он это сделал…       — Я…       — И за что? — продолжал он, сильно хлюпая носом, — Неужели что-нибудь было в моих словах… В моих отвратительных словах? Было? Мне стало как-то ужасно неловко.       — Могу ли я помочь? — спросил я, впрочем не совсем уверенный, что он меня слышит. Стало невыносимо: он обернул ко мне свое мертвенно-бледное лицо. Губы его скривились, усиливаясь что-то выговорить; не смог. Опять он закрыл руками лицо и склонил вниз голову. Вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой жалости прошло по моему сердцу. Удивившись сам этого ощущения, я шумно выдохнул и огляделся по сторонам.       — Как это жестоко! — начал он снова. — Хоть бы отвечал, что я не нужен ему, а то ни одной строчки в целые пять дней. Боже мой! Боже мой! Как можно, скажи мне… Он весь трясся, как осиновый лист. Да и плакал очень некрасиво, с перекошенным лицом, размазывая по лицу слезы.       — Послушайте… Успокойтесь, мистер Гамильтон, послушайте…       — Ну!       — Вы в припадке, — урезонил я. — Давайте… Вот что, давайте выпьем. Выпьем? Вместо ответа Гамильтон свесил вниз голову, облокотившись на колени и закрыв руками лицо. Дрожь еще продолжалась во всем его теле. На кофейном столике стояла откупоренная бутылка коньяку и рюмка. Я налил рюмку и протянул её Гамильтону. Он разом осушил её, довольный не столько коньяком, сколько тем, что я был столь добр, что предложил ему выпить.       — А о ком вы, собственно так переживаете? Не стоит так убиваться. Может, напишите первым…       — Нет, Джон, нет, — перебил он, чуть не в горячке. — Довольно с меня! Больше ни слова от меня, ни строчки! Я его не знаю… Я его по… забу-ду. Он не договорил. Повисла тишина. Я по-прежнему стоял напротив дивана, неловко постукивая стопой по полу.       — А ведь ты прав, Джон, — тихо проговорил он наконец. — Сам же я себе сказал вчера, что поздно прощения выпрашивать, а почти вот и начал. Я понимающе кивнул, все еще не понимая, о ком он. Гамильтон вдруг переменился: я встретил на себе весьма спокойный, даже весёлый взгляд. Печаль его исчезла как призрак.       — Да и плевать, — выдал он вдруг. — Ты уж меня прости. Нервы это все.       — Всякое бывает. Ну, вы отдыхайте, а я пожалуй…       — Нет, нет, — перебил Гамильтон. Он привстал и схватил меня за руку. — Посиди. Вот, сядь рядом… Рука его была сильная, но мягкая, и её прикосновение было твердым. Она очень отличалась от моей руки — шершавой, костлявой и слабой, как тряпка. Ее касание испугало меня и в то же время — как это ни странно — успокоило. Тогда я подошел и послушно сел на диван. Сердце во мне стучало и замирало. Даже пьяным Гамильтон внушал мне страх.       Больше я его на том не расспрашивал, и о личности отправителя мистического письма догадался много позже. Есть дружбы странные: бывает, раскапризничавшийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй, умрет. Я положительно знаю, что Гамильтон несколько раз, и иногда после обыкновенных встреч с тем человеком, то есть другом, впадал в сильнейшую хандру, со слезами и паникой. В том-то и была разница между ними, что тот человек никогда бы не послал такого письма и уж тем более не стал бы извиняться. Более того, для него этой дружбы не существовало вовсе. Да и разве можно было назвать это дружбой? Гамильтон её выдумал и в свою выдумку сам же уверовал. Действительно, тот человек наверно и весьма часто ненавидел его; писать не любил, а если и писал, то исключительно по делу. Гамильтон всегда внимательнейшим образом эти письма прочитывал и, прочитав, складывал в особое место, помеченные и отсортированные; кроме того, сохранял их в своём сердце. Затем, выдержав друга совсем без ответа, встречался с ним как ни в чем не бывало, смотрел на него с ядом и ничего не говорил. Разве что через неделю, через месяц, нечаянно вспомнив какое-нибудь выражение из их разговора, вдруг сгорал от обиды и до того, бывало, мучился, что заболевал своими нервными припадками. Эти особенные с ним припадки бывали в некоторых случаях обыкновенным исходом его нервных потрясений, а также в случаях встреч с тем человеком. Может быть, спросите: как мог я узнать такую подробность? А что, если я сам бывал свидетелем? Что если сам Гамильтон рыдал на моём плече, в ярких красках рисуя передо мной всю свою подноготную? Поспешно призывал меня к себе, бывало прибегал ко мне сам, единственно чтобы возвестить мне о своей обиде. Можно представить после этого, до какой истерики доходили иногда его нервные взрывы. Хотя, не будем забегать вперёд.       Гамильтон улыбнулся и пристально на меня посмотрел. Глаза его, покрасневшие от слез, теперь сияли радостью. Он как бы удвоил ко мне свое внимание.       — Знаешь ли, отчего я так рад? Так рад на тебя смотреть?       — Отчего? Я заерзал на месте.       — Угадай, — проговорил он с прежнею загадочною улыбкой.       — Да я… Я не знаю… Ваше Превосходительство. Тут Гамильтон сжал мою руку с такой силой, что я чуть не закричал. Он хихикнул. От него так разило коньяком, что одного этого запаха, казалось, хватило бы чтобы в десять минут пьяным напиться. Прошло еще несколько ужасных мгновений.       — Так не можешь угадать-то? — переспросил он, неотступно продолжая смотреть мне в лицо, точно уже был не в силах отвести глаз.       — Нет… — чуть слышно прошептал я.       — Подумай хорошенько. И как только Гамильтон сказал это, мне явилось странное видение: я посмотрел на него и вдруг, в его лице, как бы увидел лицо отца. Мне ярко помнилось это выражение, этот пытливый взгляд и вкрадчивый тон. Так же бессильно, с тем же испугом смотрел я на него несколько времени. Вдруг, выставив вперед правую руку, слегка, чуть-чуть, Гамильтон уперся мне пальцами в грудь и медленно стал забираться на диван с ногами.       — Угадал? — прошептал он наконец. Я залился краской, отвернулся от него и покачал головой.       — Ваше Превосходительство… Я не понимаю. Полно, — страдальчески попросил я. Гамильтон посидел, как бы обдумывая мои слова, а затем вдруг откинулся на спинку дивана и зашелся своим хриплым, прерывистым смехом.       — Вот почему! — воскликнул он. — Ведь вот иной, на твоём м-месте, не сдержался бы, распустился, а ты такой милый! Какой ты бескорыстный… Ну, что бы со мной сталось, если б тебя со мной не было? Он был хмелен, но говорил очень бойко, изредка только сбиваясь и местами затягивая речь. У меня промелькнула было мысль: «Не сумасшедший ли?» Но тотчас же я ее оставил: нет, тут другое. Я больше прежнего смутился, краска ударила мне в лицо.       — Боже, — начал он через мгновение очень серьезно. — Как хорошо ты обо мне думаешь… Если б я был меньше счастлив, я бы, кажется, обиделся на твою нерешительность. Полно тебе. Оставь ее. Я так оробел и пребывал в таком замешательстве, что ответил, не подумав:       — Ладно. Вид у Гамильтона был очень довольный.       — Знаешь, Джон, — сказал он вдруг с каким-то вдохновением. — знаешь, что я тебе скажу: мне очень нравится, как ты смотришься в платье. Если б только ты был женщиной… То я бы уже… — продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно на меня глядя, — Я бы себя не сдерживал.       Одно мгновение мне казалось, будто он в бреду. Я хотел было что-нибудь сказать, но промолчал. Мною овладело оцепенение — то самое, которое я непременно ждал и за которое сам себя ненавидел.       — И что тебе, что тебе в том, если я сознаюсь сейчас, что хочу? Ну что тебе в этом г-глупом торжестве надо мной? Ах, Джон, для того ли ты пришёл ко мне теперь… Я тебя потому позавчера звал, да не осмелился.       — Куда… Звали? — робко спросил я, впрочем совсем уже в полусознании от страха. Он меня словно не услышал и побледнел, как будто от боли.       — За одним и звал, одного ожидал получить… Ведь это низость, такие желания? Н-низость ли, Джон? Он подполз ко мне поближе.       — Да, я хочу, — продолжал он, смотря на меня каким-то горяченным, воспаленным взглядом. — Хочу как… как сумасшедший. Тебя. Я давно никого так не хотел, Джон. Я ведь и сам знаю, что сумасшедший. Слушай: я и прежде предчувствовал, что ты мне дашь только муки. Но что же делать, если мне теперь даже муки от тебя — счастье? Его колени уперлись в мое бедро.       — И разве виноват я, — шептал он, как бы задыхаясь, с заплетающимся языком. — Разве в-виноват я, что ни у одной женщины на целом свете нет таких ног, как у тебя? Я дернулся, хотел уйти, однако он — будто испугавшись, что я ускользну от него — схватил меня за плечи.       — Я бы целовал их, — добавил он быстрою скороговоркой, — От ступней до колен, я бы исцеловал их все! Я бы попробовал каждый палец… В этот момент я испытал очень странное чувство: некоторое время я был как бы в тумане; я чувствовал, что нервное напряжение забирало мои силы, но все же обладал достаточной энергией чтобы понять, о чем он говорил. На мгновение мне показалось, что Гамильтон вот-вот меня поцелует: его жесткая щетина слегка щекотала мне щеку.       — Я низкий, подлый человек, Джон, — начал он мне на ухо, — Спаси меня от меня самого. Я за тобой подсматривал. Тогда, на следующий день после… После того. Стоял и рассматривал тебя голого, все рассмотрел. Меня как громом поразило. Опять одно прежнее ощущение оледенило вдруг мою душу: я ощутил небывалый ужас, который, должно быть, сразу показался в моём лице. Я начал глотать ртом воздух, точно рыба на суше.       — Да, да, ты прав, я забылся, стыжусь! — спохватился Гамильтон, хватая меня за руки. — Но… Но ты не можешь сердиться на меня за то, что я так говорю! Ведь ты сам меня искусил, ты… Он не закончил фразы. Лицо его вдруг переменилось:       — Идем ко мне, — сказал он тихим, дрожащим от волнения голосом. — Идем в мою постель. Собрав все свои силы, я оттолкнул его и отшатнулся сам.       — Я… Я не… Вы пьяны… — залепетал я, задыхаясь от ужаса. Дух мне пресекло, в груди стеснилось. Гамильтон отстранился. Я убеждён, что не будь он настолько вдребезги, то не выдержал бы характера. И Боже мой, как же я не догадался сразу? Как же мог я быть так слеп, когда, наконец, даже эти самые неуместные шутки выдавали его с головой? Я взглянул на него и содрогнулся. Такой солидный, важный человек — и сам грешник, сам преступник! Выходило, что он давно уже возымел ко мне страсть, но все скрывал это под видом грубости и презрения. Может быть, он и сам стыдился своих желаний, а потому и злился невольно. А может быть и то, что он грубостью обращения хотел только прикрыть свою истину… Но наконец не удержался и осмелился сделать мне явное и гнусное предложение.       Некоторое время он молчал, словно ожидая ответа на вопрос, не оформленный в слова. Затем потянулся к столику, налил ещё рюмку, выпил и задумался. Я так и замер на диване. Мне, может быть, и хотелось бы уйти, но я пока еще не решался. Сомневался ли я? Испытывал ли я смятение? Нет, это был страх, малодушный страх, а не смятение. Разве мог я броситься в разврат? Одурманивающий ум и окаменяющий сердце грех — вот к чему он склонял меня.       — Ты не представляешь, на какие скверные дни и бессонные ночи обрекаешь меня, — пробормотал Гамильтон. — Ну же, Джон, не мучь меня. Не мучь… Я тебя во снах вижу. И ведь так легко, так натурально. Бывает, замечтаюсь и невольно поверю, что страсть настоящая, что есть живое в моих грезах. Такой обман! Он наклонился ко мне и проговорил стремительным полушёпотом:       — О, если б ты видел те же сны, что и я… Внезапно тяжёлая рука опустилась на мое колено. У меня не было сил отстраниться; я не мог ни говорить, ни двигаться — я был совершенно истощен.       — Впрочем, я мог бы показать тебе, — добавил он, сверкая глазами. Тонкие пальцы перебирали мои волосы. — Что я вижу во снах.       — Это грех… — произнёс я наконец, с усилием. Голос мой тотчас зазвенел и порвался как струна. Гамильтон помолчал. С новым, странным, болезненным чувством всматривался я в это бледное, угловатое лицо, в эти холодные чёрные глаза, сверкавшие с таким огнём, с таким искренним воспаленным чувством, и все это казалось мне более и более странным, почти невозможным.       — Так ты очень молишься Богу, Джон? — спросил вдруг он. Я долго молчал, как бы не мог отвечать.       — Молюсь…       — А тебе Бог что за это делает?       — Много делает.       — Стало быть, рабом ты стал по воле Божьей? В наказание за грехи? — продолжал выпытывать Гамильтон. Глаза его сверкали. — Ты мог бы жить духом и разумом, а кончил здесь, со мной. Ты уж и теперь грешник, раз совершил преступление; загубил жизнь… И не только свою. Я не нашёл, что ответить.       — А пуще всего тем ты грешник, что понапрасну жизнь свою отдал. Существуешь в рабстве, которое так ненавидишь, и в то же время знаешь сам, что никому этим не помог, никого ни от чего не спас. И как, скажи мне, рядом со всеми святыми чувствами, уживается такая грязь?       — Что вы такое говорите? — пробормотал я, странно и мятежно взволнованный его словами.       — Ты выдержать не сможешь, если останешься один, сойдешь с ума, как я. Стало быть, нам с тобой по одной дороге. Мы оба прокляты, оба грешны, вместе и пойдем. Гамильтон положил руку на мою руку, но сделал это так нежно, что я почти не почувствовал.       — Пойдем… А затем добавил, едва слышно:       — Может и нет никакого Бога. Потом он обнял меня за шею. В его взгляде читалась та неотступная напряженность, с какой кошка наблюдает за мышью или охотник за дичью. Впрочем, я и опомниться не успел, как он переместился мне за спину; я сидел на самом краю дивана, а потому между мною и спинкой оставалось место.       — Представь, — прошептал Гамильтон. — Ты на четвереньках, я позади тебя. Ладонь его медленно и незаметно скользнула вверх по моему бедру. Другая рука лежала у меня на плече. Его губы, пересохшие от долго подавляемого грязного желания, коснулись моего затылка. Я дрогнул и подался вперёд; Гамильтон удержал меня.       — Вот так. А потом я… Добравшись до моих губ, он коснулся их. Это касание было нежным, как прикосновение ребёнка, искусным, как ласки raccrocheuse, и уверенным, словно хватка плантатора с кнутом. Однако, когда его палец, сухой, ледяной палец, проскользнул мне в рот, я не выдержал. Стоило Гамильтону дотронуться до моего языка, я развернулся и ударил его, что было силы. Затем вскочил и, чуть не крича, задыхаясь, уставился на него.       Едва только Гамильтон распрямился после полученной пощечины, и не затих ещё, казалось, в кабинете подлый, гулкий звук от удара ладони по лицу, как тотчас же он встал с дивана. Он молчал, смотрел на меня и бледнел как рубашка. Но странно, взор его как бы погасал. Через десять секунд глаза его смотрели холодно и кажется даже спокойно.       — Вот значит как, — проговорил он, неподвижно на меня глядя. — Я к тебе с полным сердцем, а ты… Я задрожал как лист, мелкой дрожью; приподнял руку и медленно, задом, стал отодвигаться от него к двери. Почти с полной вероятностью можно было предположить, что если б и услышаны были кем-нибудь из гостей крики, то возбудили бы лишь страх, но ни один из них не пошевелился бы на помощь. Мгновение, и Гамильтон бросился на меня.