Теория рабства

      Перечитав написанное, я вижу, что у читателя может создаться впечатление, будто я описываю все без исключения события, приключившееся со мною в тот злополучный год. Это не совсем так. На самом деле бывали в этой насыщенной истории случайные эпизоды, которые в ту пору занимали меня несравненно меньше, чем остальные. К моей работе можно относиться как к детективному роману, в котором лишь наводящие мелочи напечатаны курсивом. К примеру: я не стал писать, что каждую пятницу Гамильтон неизменно уезжал в город, чтобы пообедать с мистером Берром. То есть, каждую пятницу он покидал дом, и так как ему, должно быть, всегда казалась невыносимой идея делиться со мной даже самыми бытовыми планами, никогда не объяснял, зачем. Истину я узнал много позже, одним утром пятницы в середине ноября, когда он вдруг сказал:       — Мы сегодня условились встретиться с мистером Джефферсоном, вот я и решил взять тебя собой на обед с мистером Берром. День на точке кипения. Театральный Район. С Берром мы встретились в хорошо вентилируемом подвальчике на Сороковой улице. Я помню, как студентом в далеком Буффало грезил над картой Нью Йорка, на которой «Бродвей» крупным шрифтом растянулся от Стейт Стрит до Маунт Плезант, так что вся обхватываемая область (включая Манхеттен, Бронкс и Территаун) являлась моему воображению как исполинский театр, сплошь прожектора и чередование вельветовых сидений, зачарованное королевство, где все говорили на языке джаза и сплошь выделывали трюки. Как же ужасно, что все это свелось к мизерным аптекам, ресторанчикам, телеграфной сети, «Офицер, офицер, я не виноват!» и дымящимся железным бакам для сжигания мусора.       — Приятное заведение, — сказал Берр, рассматривая сплетение водопроводных труб на потолке. — Но я лично предпочитаю то, что через дорогу.       — Да уж, — согласился Гамильтон. — Здесь я чувствую себя нецивилизованным. Берр рассмеялся, и в полутьме его широкие передние зубы залоснились как розоватые покерные фишки. Я вежливо сидел за отдельным столом, почти полулежа, закинув ногу на ногу, умирая от скуки, прислушиваясь к джазовым аккордам, которые доносились из танцевальной залы сверху. Пожалуй, я мог бы полюбить Нью-Йорк, его пряный, дразнящий привкус, непрестанное мельканье людей и автомобилей. Но мне тут было не место. Всякий раз, когда я пытался представить себя прогуливающимся по Пятой авеню, Гамильтон и Берр точно веревками тянули меня обратно к моему стулу.       — Знаете, мне кажется, вам следует перебраться в город, — сказал Берр на своем втором мятном коктейле. — Вы слишком давно живете в той несчастной деревушке.       — Нет уж спасибо, Нортпорт мне ближе, — отвечал Гамильтон, рассматривая свой стакан с неразбавленным бурбоном. — Не такой я дурак, чтобы переехать. Я организую бизнес на Лонг-Айленде, как только представится случай. Он, можно сказать, уже представился. Мне лишь нужно хорошее название. Он пошевелил губами, придумывая:       — «Юридическая фирма А. Гамильтона», или что-нибудь в этом роде. Он достал апельсин из вазы с фруктами и стал чистить его ножом. Его половина скатерти уже была усеяна апельсиновыми корками. Меня это раздражало. Я следил за каждым его движением, будто готовился в любой миг наброситься на лезвие и перерезать ему горло.       — Никогда о такой фирме не слышал! — пошутил Берр.       — Услышите, как только переедете на восток. Берр залпом осушил свой бокал, словно там только и было что на донышке.       — Я просто не понимаю, как вы живете один в таком дворце.       — Я думал, вам мой дом нравится.       — Он великолепен. Мне нравится, что днем весь фасад освещен солнцем. И все же, вам там должно быть ужасно одиноко. Разве не так, мистер Лоуренс? Я был приятно удивлен его попыткой втянуть меня в беседу через всю комнату.       — Совершенно точно, — гаркнул я. Это были первые слова, которые я произнес с тех пор, как сел за стол. — Его Превосходительство любит тишину. Он скорее переедет в морг.       — Боже! Как вы его назвали? — начал было Берр, но Гамильтон прервал его, шумно задвигавшись на своем стуле.       — Не цепляйтесь к нему, — сказал он, поднося ко рту апельсин. — Джон, веди себя подобающе. Это взрослый разговор. Берр, смеясь, укоризненно покачал головой.       — Не заводитесь, Гамильтон. Для меня все мнения равны. Я поднялся, обошел стол и, сохраняя рассеянный и независимый вид обыкновенного слуги, наклонился к плечу Гамильтона.       — А он всегда заводится. Если б не заводился, заказал бы мне напиток.       — Что ты сказал? — Гамильтон рассеянно поднял взгляд.       — Я сказал, что хочу пить. Может, лимонад. Хорошо?       — Ну, лимонад это можно.       — И апельсинов. Да?       — Лимонаду бутылку — да, а апельсинов — нет. Потом, может быть, я тебя даже и сэндвичем угощу, все от тебя будет зависеть. Если перестанешь мне досаждать. Он положил в рот еще ломтик. В следующую секунду я перехватил апельсин и вгрызся в его сердцевину, как дикарь       — Джон! Я стал жевать, глядя на него так пристально, как не смотрят, наверное, даже когда целуются. Гамильтон попытался выхватить у меня апельсин, поймав меня за запястье и крепко его сжав — как делают герои театральных постановок, когда один заставляет другого бросить нож.       — Вы делаете мне больно!       — Так отпусти. Берр растерянно наблюдал, как я возвратился в свой угол. Затем он посмотрел на Гамильтона взглядом, похожим на вельветовый вопросительный знак (говорящий с мягким недоверием: «Как же так?»); ибо он ни разу не соизволил понять, что Гамильтон способен, без каких-либо определенных намерений, позволить кому-то вести себя подобным образом. Разумеется, последнее время я замечал, что мой сосед по постели как-то изменился — выказывает странную степень дозволения, иногда даже нечто вроде веселья, а это шло вразрез с установленным характером персонажа, которого ему полагалось со мной играть. Вынув бордовый шелковый платок, на котором мой блуждающий взгляд на миг задержался, Гамильтон вытер руки.       — Для того я и устраиваю вечеринки, — сказал он так, будто ничего не произошло. — У меня день и ночь полно гостей. Ко мне приезжают очень интересные люди. Вам бы не помешало посетить хотя бы раз. Я его не вполне понимал. Поначалу я думал, что он оказал мне самую большую и самую прекрасную услугу, согласившись организовать вечеринку, но о планах на нее он всегда говорил намеренно расплывчато. Должно быть, он не держал меня в курсе событий для того, чтобы у меня не возникло впечатления, будто я мог впредь рассчитывать на милости с его стороны. Потому что, судя по всему, я не мог. Или по крайней мере он хотел, чтобы я так думал. Вечеринку можно было бы считать подарком, но скорее всего Гамильтон уже спланировал ее задолго до того, и просто решил подыграть. Хвала небесам, он не догадывался еще, что я замышлял. В конце концов, я был бы даже рад, поверь он, что я в самом деле желаю станцевать для него, — уж лучше так, чем ждать, пока он станет докапываться до истины, а я споткнусь о собственные показания.       — Как! — воскликнул Берр. — О, прошу прощения. Я всегда думал, что это строго Республиканский журфикс. С каких это пор я приглашен?       — Дело не в том. Ну, то есть… — Гамильтон стал мямлить в поисках подходящего начала. — Очень многие являются без приглашения. Врываются чуть не силой, а я из деликатности молчу. Никто не станет протестовать, если покажетесь вы. Берр вопросительно посмотрел на него, точно ожидая подтверждения, что приглашение изначально подразумевало вежливый отрицательный ответ.       — Ах, вот так. Ну что ж, спасибо… — Он проглотил подступивший к языку отказ и впал в состояние учтивой отрешенности. — Но я вынужден отказаться. Боюсь, если мы с Джефферсоном столкнемся лицом к лицу, произойдет драка. Я пожалуй отложу это до наших первых президентских дебатов. Заметив напряженное выражение лица Гамильтона, он поспешил добавить:       — Да вы не обижайтесь. Я знаю, как вы его цените. Я благодарен хотя бы за то, что вы остались со мной друзьями.       — Нельзя раззнакомиться со старым приятелем из-за политических разногласий, — оборвал Гамильтон. — Я секретарь, только и всего. Я могу дружить с кем мне заблагорассудится. Тут же мы с ним обменялись короткими, ничего не выражающими взглядами.       — Да и не придется вам с ним иметь дело. Он никогда не приезжает на мои вечеринки, — добавил Гамильтон, — Никогда. У него прошла по лицу неуловимая тень, на миг придав ему непривычное и в то же время чем-то странно знакомое выражение. Почти в ту же минуту прибежал официант и доложил, что мистера Гамильтона вызывает Джефферсон.       — Помяни черта, — усмехнулся Берр. Гамильтон бросил платок на стол, извинился и пошел ответить на звонок. Берр, воспользовавшись минутным отвлечением, повернулся ко мне.       — Ненавидь грех и люби грешника, это истина. Согласны, позвольте вас спросить? Я пожал плечами. Впечатление незаурядной личности, которое Берр произвел при первом знакомстве, постепенно стерлось, и он стал для меня просто воплощением какой-то замысловатой шутки.       — Послушайте, — вдруг сказал он. — А о Гамильтоне как вы полагаете? Я покосился на него.       — Терпеть его не могу.       — Да что вы. А я так считаю — зачем дружить с человеком, которого терпеть не можешь? Слово «дружить» — так, как его принято понимать, — показалась мне чуждым, ненастоящим и совершенно неприменимым.       — Я не друг ему. В общем то как и вы, мистер Берр.       — Почему это? Я не мог понять, спрашивал ли он искренне.       — Потому что он на стороне вашего главнейшего врага. Берр странно улыбнулся, и меня это проглотило. Я с изумлением обнаружил: да ведь это я — маленький лицемер с неестественно истончившимся голосом, который на самом деле с нетерпением ждал возвращения Гамильтона.       — Ну, он не всегда таким был, — спокойно сказал Берр, медленными кругами двигая бокал по столу. — Но вряд ли вы многое знаете о его прошлом.       — А как давно вы с ним знакомы?       — Я имел удовольствие познакомиться сразу после Великой Войны. Он вступил в Республиканскую партию в тот же год, когда вышла Теория, и в тот же год я ушел из-за руководства Джефферсона. Он рассказывал, что родился на Лонг Айленде в богатой семье, из которой теперь уже никого нет в живых, и что он почти все состояние растерял во время паники, связанной с войной. Он вам говорил, что обучался в Университете Коламбия?       — Скорее всего.       — Видите ли, это бессовестная ложь. Я хотел, чтобы мой ответ прозвучали возмущенно, будто я не понимал, как вообще он может такое говорить. Но потом, передумав и собравшись было смягчить свой ответ чем-нибудь вроде уклончивого «пожалуй», которое на самом деле значило бы «так я и думал», — я спросил:       — С чего вы так решили?       — А вот c чего, — проговорил Берр, извиваясь в кольцах собственных выводов. — В следующий раз понаблюдайте за ним во время беседы об этом: он постоянно смотрит в сторону, не слушает и только и ждет возможности поскорее выдать фразу, которую заранее придумал и отрепетировал в уме. Тотчас от этого невнятного объяснения потеряло силу все, что он говорил, и я подумал: а нет ли в жизни самого Берра какой-то жутковатой тайны, раз он пытается отвлечь меня надуманными? Мне стоило усилия сдержать недоверчивый смешок.       — Это совершенно ничего не значит.       — О, это ведь не все, — Берр пасторским жестом соединил концы своих толстых пальцев и откинулся на спинку стула. — Разумеется, я не берусь говорить что было десять лет назад, до моего знакомства с ним. Но осмелюсь ли предположить, мистер Лоуренс, что он сам успел рассказать вам о своей службе в Девятом Пулеметном Батальоне?       — Первым делом.       — Понимаете, мистер Лоуренс, батальонов всегда было восемь. Какой же трепет торжества и горделивости сотряс его состав, когда у меня переменилось лицо!       — Я давно собирался обратиться к вам с просьбой, — продолжил он, удовлетворенно поправляя бутоньерку в нагрудном кармане, — Так что, думаю, вам полезно будет кое-что обо мне знать. Не хочется, чтобы вы меня принимали за идиота без политических убеждений. Понимаете, я привык, что меня окружают люди, которые мне не особо нравятся. Я скитаюсь все время с места на место, стараясь что-нибудь выяснить. В общем, советую слушать меня внимательно. Прошу читателя придать его следующим словам особое значение. К ним мы вернемся позже. Позвольте мне это выразить так: располагать важную деталь сюжета всегда лучше в конце.

***

      — Мистер Джефферсон, подвиньтесь, пожалуйста, влево. А вы, Лоуренс, уберите руки из карманов. В чем дело? Почему он такой бледный? Кто-нибудь, поправьте свет, парень выглядит как призрак! Световая завеса померкла с противным шипеньем, потом разгорелась снова; между софитов высунулась голубая физиономия осветителя.       — Думаю, тут дело в самом лице, Бобби. Фиолетовый фрак Томаса красочным пятном выделялся на грани моей видимости, и мне с трудом удавалось смотреть прямо перед собой. Каждый раз встречаясь с Томасом взглядом, я сейчас же делал вид, будто рассматриваю декоративные цветы слева от него.       — Вам следует расслабиться, — сказал он полушепотом, кладя руку мне на плечо. Я был настолько ошеломлен, что тут же высвободился из-под его ладони, иначе — еще миг, и согнулся бы под ней, как деревянный художественный манекен. Как оказалось, Томас настоял на совместной съемке для журнала. По политическим соображениям, конечно же. Я ждал — причесанный, одетый, вымытый, как призовая свинья. Мне это напомнило о фотосессиях с отцом, шаблонные позы, отец и ребенок, теперь замкнутые в рамке, безопасности ради. Уж не знаю, хранит ли он их. Нынешняя съемка проходила на киностудии с профессиональной командой. Пока я стоял на зажаренной площадке, мне казалось, что я в Голливуде. Вокруг нас громоздился пестрый хлам, оставшийся от какой-то уже снятой картины, — кусок улицы, большая гора, дерево с резиновыми грушами. Дальше стояли два павильона, похожие на большие сараи, и везде были изнуренные человеческие лица. Осветитель озабоченно говорил с гримером, а тот что-то доказывал фотографу опершись на его плечо. Потом фотограф сердито стряхнул с плеча руку гримера и стал вытирать мокрый от пота лоб.       — Извините, что заставил ждать, мистер Джефферсон. Вы готовы?       — Разумеется. Не торопитесь, мне главное успеть на интервью. Фотограф встал за фотокамеру и что-то крикнул осветителям. Тотчас же зажужжали и вспыхнули юпитеры.       — Джон, выпрямитесь, — шепнул Томас То, как громыхнуло мое сердце, одновременно напугало и взволновало меня. Только был сделан финальный снимок, в дверях студии показался Гамильтон. Полчаса назад Джефферсон отправил его за кофе.       — Ну наконец! Где вас носило? — крикнул Джефферсон через весь зал.       — Пробки, — Гамильтон сделал несколько шагов навстречу. — Иду я. Не кричите. Когда он подошел, у него сделался натянутый, смущенный вид.       — Много я пропустил?       — Немного. Главный снимок у нас получился.       — Чудесно. Значит, будем закругляться. И еще…       — Да, вот только не слишком приятная участь — оставить впечатление всего одной фотографией.       — Конечно, конечно, вы правы. Какие у вас планы? Присутствие Джефферсона явно сильно влияло на его. Все в нем было опять расстроено, особенно тупик его лица с его странным румянцем и его глазами, которые будто бы чернели всякий раз при виде Джефферсона. Мне хотелось по старой привычке притвориться, что я этого не замечаю, — но теперь провернуть это было бы не так-то просто, особенно учитывая то, что я услышал от Берра. Лучшей декорации и придумать нельзя было для быстренького наблюдения. Забившись в тень, я напряженно следил за ними обоими.       — Еще пару снимков, — Джефферсон осторожно присел на древний откидной стульчик. — Я бы дал другое освещение, чтобы лучше выделить лепку лица. Может, сделал бы что-нибудь с его волосами.       — По-моему, это как раз… — Гамильтон впервые посмотрел в мою сторону, окинув меня всего быстрым взглядом — знакомая игра, которая сразу ввела меня в привычную атмосферу. Он быстро проглотил то, что собирался сказать. — А ведь неплохой наряд. Я моделировал сорочку с крахмальной грудью, воротничком и манжетами ярко-розового цвета, а также приталенные штаны с широкими штанинами. Невольно вспоминаю об одежде, которую носил в прошлом: кардиганы, кофты спортивного типа, жилеты, шорты. Я всегда был некрасивым или даже «милым», но вполне заурядным, мешковатым, с горячей кожей, человечьим по природе своей мальчиком, который со временем превратился в заурядного молодого человека. Мне нужна была хорошая одежда, чтобы хорошо выглядеть. По ней я скучал больше всего на свете. Джефферсон отклони комплимент, будто он предназначался ему.       — Это такая ерунда. Его так одели только потому, что больше ничто не налезло.       — Нет, как хотите, а смотрится отлично, — не уступал Гамильтон. — Если убрать волосы у него с лица, я уверен, выйдет еще лучше.       — Лучше их вовсе обрезать. Он выглядит, как бродяга. Чувствуя, что улыбнуться, словно соглашаясь, было бы глупо, я нахмурил брови.       — Хорошо. Как обстоят дела с интервью? — сдался Гамильтон.       — Интервью?       — Что вы собираетесь говорить?       — Та речь, которую вы для меня написали, остается в силе, но я ее дополнил. У меня есть новый план. По цветным огонькам в глазах Гамильтона я понял, что он был не в восторге.       — Неужели?       — Я хочу, чтобы больше людей узнало о моих убеждениях, и не только здесь, — Джефферсон понизил голос. — Мне кажется, будет чем-нибудь полезно опубликовать Теорию заграницей. Многие желали бы справиться с нашей политической системой, но какой же труд в ней разбираться, часто не зная ни нашего языка, ни истории, ни законов. А между тем, если бы совокупить все эти факты в одну книгу, вместе с Теорией, то такая совокупность в одно целое могла бы обрисовать всю характеристику Американской жизни. И наконец, книга должна быть любопытна даже для легкого чтения. Нужно, чтобы все покупали, нужно, чтобы книга обратилась в настольную на каждом континенте, чтобы после победы на Первичных выборах я мог привлечь своих международных сторонников к основной кампании. Ну, что скажете? Идея явно не встретила сочувственного отклика у Гамильтона, и Джефферсон поторопился как бы поставить точку, высунув и тотчас же спрятав кончик языка.       — Это будет замечено вскользь, — добавил он. — Статья будет о том, как Лоуренс пришел к пониманию Теории и встал на нашу сторону. Фотографии будут в цвете. Так вот, кого они из меня слепили!       — Я считаю, это ужасная идея, — видимо забыв, что кофе предназначался не ему, Гамильтон сделал большой нервный глоток. — О финансовой стороне вы думали?       — Предупреждаю вас, что я не для финансовой прибыли, но очень желаю расходу книги и буду горд прибылью.       — Речь не о прибыли. Томас, у нас нет на это денег– даже десятой доли нет. Вы не на то устремляете свое внимание.       — Хватит уже трястись над деньгами, — отмахнулся Джефферсон, стесняясь и смеясь. — Деньги у Президента Джонсона свои и даром лежат. До тех пор, пока я в кабинете министров, он согласится поработать для общего дела.       — Но кто вы такой, Томас? Вы носите прославленное имя в Штатах, но довольно ли этого, чтобы привлечь кого-то за границей? — В пылу волнения Гамильтон шагнул ближе к нему. — Будь я на вашем месте, то больше беспокоился о бы том, как на вас смотрят на родине. Нецелесообразно клянчить у Джонсона деньги, особенно на инициативы, которые кажутся светлыми лишь вам, и вам одному. Вам одному!       — Полегче! — вскрикнул Джефферсон со внезапно истеричной ноткой в голосе, — Ну все, вот опять вы заводитесь. Он оторвался от стула и добавил, перехватив кверху направленный злой взгляд Гамильтона:       — Просто отвратительно, что вы можете хотя бы в шутку говорить такие вещи, когда всем прекрасно известно, что Конгресс не сегодня-завтра выступит на нашей стороне, и тогда…       — Сядьте. Надо посмотреть и сообразить, — Гамильтон уцепился за него, несмотря на трудность противостояния идее. — Дело это огромное. Сразу ничего не выдумаешь. Вам пригодится мой совет. Думаю, нам следует отложить это и обсудить потом в приятной обстановке. Его голос дрогнул сентиментально и фальшиво. Он был беспокоен. Впрочем, он все равно не успокоился бы, пока не понял, пускай смутно, что Джефферсону ничего от него не хотелось. Может быть, апельсинов? Нет, спасибо. Ну, лимонаду? Нет, ровно ничего, спасибо… Извините… Буду ли я вам чем-нибудь полезен? Если вы мне дадите полчаса сроку, я сбегаю на минутку в кофейную и выпотрошу там самого лучшего кофевара. Словом располагайте мною, как хотите. Конечно, вслух он этого не сказал.       — Этого вовсе и не нужно, — отделался Джефферсон. — Вопрос касается меня. Не стану торопить вас с ответом. Оставив свой кофе, как однажды он оставит меня, Джефферсон направился прочь. Не в силах утерпеть, Гамильтон остановил его.       — Куда вы собрались?       — Хочу поздороваться кое с кем. Лоуренс, ты идешь со мной. Гамильтон совладал с дыханием и одновременно поймал меня за запястье.       — Я устраиваю вечеринку на следующей неделе. Буду чрезвычайно рад вас видеть.       — Вы очень любезны, — скучным голосом ответил Джефферсон.       — Нет, серьезно. Пожалуйста, приезжайте.       — Боюсь, не выйдет. Я ужасно занят, — проговорил Джефферсон как-то наспех, не то глотая, не то давясь, будто ему это далось с трудом. — Скоро вернусь. Он ушел с площадки. Я не понимал отчаяния Гамильтона, но что-то повлекло мое сердце к нему. Я заискивающе улыбнулся.       — Может, он и прав, — сказал я. — Волосы у меня слишком отросли. К вечеринке не мешало бы подстричься.       — Вечеринки не будет.       — А-а? Как это?       — Я сказал, вечеринки не будет. Я все ждал, что в один прекрасный день он согласится. Но пожалуй, пора вовсе забыть об этой идее. Все это время он сжимал мою руку и гладил мое запястье с рассеянным и покровительственным видом — словно уже понял, что шансов нет, но полностью сдаваться пока не был готов. Меня оглушило, как от удара. Весь план развалился, словно карточный домик. Я дотронулся до его рукава, и гладкая материя скользнула у меня под пальцами, точно ткань сутаны.       — Вы это серьезно? Вы же это не серьезно, Гамильтон. Вы с ума сошли. Теперь, с исчезновением единственного шанса выполнить мой план, все предыдущие устройства потеряли смысл. Какое было ему дело до того, приедет Джефферсон или нет — ведь, по его же словам, тот никогда не приезжал. Я чувствовал раздражение и разочарование, но, будучи вежливым слугой, не мог позволить себе спорить с ним. Да я, кроме того, чуял, что в противном случае он придумает какой-нибудь еще более сложный способ избавиться от меня. Сам себе я тут же поклялся, что впредь никогда не стану рассчитывать на милости с его стороны.       — Он позвал тебя с собой, разве нет? Гамильтон стряхнул мою руку. Я отчаянно уцепился за него, но лишь на мгновение, а когда понял, что толку в этом мало, решил отпустить. Я скользнул в темноту студии, через завесу тонких ширм. Я знал, каким станет Джефферсон без влияния на него Гамильтона. Я больше не боялся его. Послужила ли удерживающей силой новая модная одежда? Или, может быть, не дозрела какая-либо частица общего плана? Или, еще проще: желание побыть наедине было единственным секретом, которым я не прочь был поделиться с ним? Я не ошибся — Джефферсон намеренно ускользнул со мной вдвоем от общества в студии, и сразу же нас повлекло к пожарному выходу, подальше от Гамильтона.       — Как у вас дела, Мистер Лоуренс?       — Знаете, Томас, вечеринка была моей идеей. И все же я гадал, пройдет ли когда-нибудь тошнота.       — Как же?       — Понимаете, с самого детства я мечтал стать Бродвейским танцором. В четыре года я впервые увидел балет Жар-Птица, и сразу почувствовал себя во власти гения.       — Танец это прекрасное искусство, — вежливо согласился Томас.       — Так вот, прибавьте к этому самое ужасное, то, что почувствовав настоящее вдохновение, я пришел с ним к отцу, и он сказал, что притворяться и кривляюсь перед людьми — не настоящая профессия. А поскольку в самых гармоничных семьях, как, например, наша, все решения принимает отец, я согласился вместо этого изучать юридическое дело. Вряд-ли когда-нибудь моя мечта сбудется. Думаю, вы хорошо можете себе представить, какое удовольствие я испытал, когда Мистер Гамильтон согласился устроить танцевальную вечеринку, чтобы поднять мне настроение.       — То есть… То есть вы хотите сказать, он сделал это ради вас?       — Ну да. Я люблю, чтобы он мною командовал, но во всякой игре есть свои правила. Черт знает что я говорил. Томас с болезненным беспокойством стал ловить мой взгляд; но я вовремя увернулся.       — Что вы имеете ввиду? — Глухо проговорил он. — Что еще за игра?       — Неважно. Я понял, куда случайно заехал. Кажется, я впервые говорил с ним, не продумывая ответ заранее. С бесстрастным выражением — мягко, но настойчиво — Томас положил руку мне на плечо.       — Вы не шутите? Неужели я, против своей воли, заставил его ревновать? Все во мне упало и взорвалось. Я мог воспользоваться моментом и отозвать неловкую метафору — или упустить его, но при любом раскладе последствия остались бы со мною навсегда. А еще я мог возгордиться его ревностью, и жить дальше, сожалея о несодеянном.       — Я в самом деле не понимаю, о чем вы, — сказал я, едва не краснея.       — Вы… Вы знаете его, Джон. Вы знаете, кто он такой. Не найдете ли вы что-нибудь прибавить, заметить? Если чувствуете, что вас обижают, то заявите это; протестуйте, выразите вслух ваше неудовольствие.       — Нет, ничего не нахожу. Я ничего про него не знаю. Совершенного ничего.       — По правде, я вам не верю. Такие мужчины, как вы, легко чувствуют мужчин себе подобных. Я не стал спорить. Меньше всего мне хотелось, чтобы он взялся убеждать меня, что со мной все в порядке. Я поднял на него взгляд, отвечая как бы вызовом на вызов.       — Вам то откуда знать?       — Я такой же, — просто ответил он. Я только что взял обратно какое-то глупое возражение, которое чуть не вырвалось у меня в момент слепого нетерпения, и вот я краснел и чуть не хихикал, щипля мою сорочку. Отвратный, неописуемый, невыносимый и — как я подозреваю — вечный стыд, который я познал еще в юношестве, был тогда лишь точкой в сиянии моего счастья. Томас был такой же, как я. Когда гром этого откровения стих, мне удалось ответить неровным голосом:       — Я только хотел сказать, что вам действительно следует приехать на вечеринку. Если вы не хотите делать что-то ради Гамильтона, можете сделать это ради меня. Понимаете? Я положил свою дрожащую ладонь поверх его, а затем, вплетая свои пальцы в его, попытался взяться с ним за руки. Томас кивнул, не поднимая глаз, словно священник в полутьме исповедальни.       — Ради вас. Разумеется. В ту самую секунду меня охватило чувство, будто я наконец стал особенным, оказался там, где мне все невероятно дорого, где я — это я, я, наконец-то настоящий я, Джон Лоуренс– и никакой другой; не предлагаемое обстоятельство, не сосед по постели, не раб, не единственный сын. Ведь этот мужчина ради меня готов был отказаться от самой что ни на есть своей сути, рискнуть всем, лишь бы признаться тому, кого в ином случае не считал бы человеком. Я посмотрел на него и ясно осознал, что позволю сейчас сделать с собой что угодно, и даже прикрою при этом глаза по всем правилам Голливуда. Конечно, я знал, что ничего между нами не произойдет. Возможно, я вовремя поймал перемену в ритме его дыхания, ибо теперь он уже не держал меня за руку, а смотрел с напряженным спокойствием куда-то мне за спину. Я обернулся.       — Томас. На пару слов, — внезапно возникший Гамильтон с неожиданной яростью сунул лист бумаги Джефферсону в руки. Авторучка в его пальцах была чувственная, почти живая. — Вот, что вы скажете журналистам, слово в слово. Если не хотите проиграть, советую делать, как я говорю. У меня нет времени разбираться с вашими бреднями. Он был совершенно ошеломлен, даже как-то совсем и не в меру; так показалось мне. Осмеяв его раздражительность и прочитав написанное, Джефферсон колко заметил, что Гамильтон неправильно написал слово «терпение». Гамильтон сдулся. Слабое место его состояло в том, что он всегда носил свою гордость на рукаве.

***

      — Как ты сумел уговорить его? Снаружи моросило. На небе и на земле господствовал золотой солнечный свет, и дождь неуверенно сеялся на дороги, по которым вода стекала в бетонные канавы. Лишь белая панорама строящихся вдали небоскребов превратилась в мираж холодного оттенка. Мы быстро пересекли квартал, по направлению к нашему Форду, который пекся на мокрой парковке. Это было унылое местечко: на своих ячейках дремали с десяток кебов, а на противоположной улице вытянулись заброшенные гостиницы, кафе, и пустые прилавки магазинов, обратив к ним свои глухие стальные маски. Казалось, весь квартал застыл в неподвижности, и только в лужах, рассеивающих солнечный свет, наши отражения то и дело трепетали порывами цвета. Сейчас, застегивая доверху мое плотное одеяние, глядя на дождь, на залитую панель, на пожарный гидрант, представляющий собой безобразную тумбу, я чувствовал себя потерянным.       — Не знаю. Просто хорошо попросил. Пожалуй, могло быть увлекательно вынырнуть из темной студии, хлопнув дверью с размаху, слыша свист ветра в ушах и чувствуя, как намокшая одежда липнет к телу. Но одежда была не та. Переодевшись, я и весь стал как будто другой. События последних пяти часов так все перепутали во мне, что я теперь толком не знал, как себя вести. Лишенный и элегантного костюма, и компании Томаса, я был словно растерявшийся, преследуемый зверь.       — Хорошо попросил? Я едва могу в это поверить, — Гамильтон достал из автомобиля переполненную пепельницу и вытряхнул содержимое на землю. — Наверное, дело в твоем наряде. В нем впервые у тебя появилось что-то привлекательное.       — Я этого не заметил, — сказал я намеренно небрежно.       — Где уж тебе! А я считаю, что появилось. Он рассмеялся комически, видимо надеясь, что разговор будет продолжен, но я не нашел, чем ответить. В его лице, блестяще-золотистом на фоне размытого дождем солнца, проступило что-то новое для меня: он был счастлив. Этот шершавый, удивительно несчастливый человек. Неужели только час назад он оттолкнул меня, и отчаяние украшало его, как цветок, приколотый к груди? Я бы никогда не подумал, что этот довольно нелепый, хоть и довольно благообразный, Мистер Гамильтон, с его слепою верой в мудрость своей церкви и своего книжного клуба, с его жестким, холодным, презрительным отношением ко всему окружающему миру, может обратиться в такое трогательное существо, стоит Джефферсону согласиться посетить его заросший сад.       — Он так и сказал? Сказал, что приедет? Моя нога скребнула по блестящей панели.       — Да, так и сказал. Сказал, что ему не терпится вас навестить. Конечно же я не стал упоминать, что приглашение Томас принял исключительно ради меня. Гамильтон все говорил, и щеки его розовели от сырого, холодного воздуха. Он в подробностях описывал, что нужно купить для вечеринки — лимоны, новые стаканы, цветы, пепельницы, а я все представлял Томаса, вспоминал неповторимое тепло его руки. Что, если ему со мной не понравится? Что, если все это ему вовсе не по вкусу? Но признание было вполне убедительным доказательством того, что его можно склонить в нужном мне направлении. Впервые я испытал подобное, когда он поделился со мной бутылкой Кока-Колы… Нет, пожалуй, был еще один случай, у меня во сне: в загадочной комнате, наполненной алым светом, где он дотронулся до меня, а я оказался не против.       — Джон, ты меня слушаешь? Я поднял взгляд, обдатый внезапно запахом одеколона (Гамильтон теперь стоял в шаге от меня), и на миг доверчиво окунулся в ярко-карий мир его глаз.       — Прошу прощения?       — Ты, кажется, не вполне заинтересован. Что у тебя на уме?       — У меня? — с удивлением пробормотал я. — Ничего. Совсем ничего. Я вынужден был отвести глаза, пристыженный, судорожно придумывая, что сказать, — точно дождевой червь, извивающийся на высыхающей панели. В недоверчивом взгляд Гамильтона я почувствовал обвинение, и было отступил, собирался отвлечь его комплиментом, сказать что-нибудь про его костюм. Нужный ответ пришел ко мне сам собой.       — Так и быть. Дело в одежде. Я даже гордился тем, что сбросил с сердца хотя бы часть груза.       — А что с ней? Я вздохнул.       — Вы правы. Я приятно смотрюсь только в хорошей одежде. Очень жаль, что на вечеринке мне придется танцевать в платье.       — А я знаю, куда мы можем пойти, — внезапно ответил Гамильтон. Я удивленно посмотрел на него, но он уже вернулся к автомобилю. — На Тридцать Четвертой улице есть замечательное местечко — называется «Сто сорочек» Сто сорочек — поди-ка сосчитай! — он источал возбуждение. — Я куплю тебе любую одежду, какую захочешь. Нужно мне составить список всех покупок, которые я должен сделать… Я был в сокрушительном смятении. Он, должно быть, так долго мечтал, столько времени ждал, стиснув зубы в предельном напряжении, что теперь в нем будто бы отказала какая-то основополагающая деталь.       — Любую одежду? Погодите, вы это серьезно? — спрашивал я, повиливая рядом с ним.       — Отчего бы нет? Хоть я давно примирился с существованием некой вторичной судьбы, лезущей с пустяками и мешающей грандиозным планам великодушного хозяина, передвижение наугад по бульварам его необоснованной доброты было, пожалуй, самым тяжким испытанием, до сих пор выпавшим на мою долю. Гамильтон открыл багажник.       — До Пенн отсюда не так далеко, так что пойдем пешком.       — Не прикажете ли, я дам связать руки… чтобы как-нибудь невзначай не сбежать.       — Это не дело. Вот, возьми мой зонтик. Придется нам его разделить.       — Зонтик ваш… стоит ли для меня? — пересластил я.       — Зонтика всякий стоит. Какие бы сомнения ни мучили меня, они мигом рассеялись от этого неприлично щедрого жеста. Я даже улыбнулся. Гамильтон, умело поймав мою улыбку, улыбнулся в ответ. Это ведь он определял устройство моего мира, и иногда даже разрешал мне свободу в нем. Мы двигались вдоль закоулков опустевших улиц, отливавших позолотой под освещенным солнцем дождем, мимо баков для сжигания мусора, от которых исходил желтый дым. Туман прирос к набухшим дорогам, смягчая очертания мертвенно-пустых подворотен. В конце длинной, наклоненной улицы перед нами виднелись огни Таймс-Сквера. Мы шли быстро, держась вдвоем за зонтик. Я чувствовал застарелый дым, лосьон после бритья, шампунь. Потом голос, тихий, почти в ухо:       — Как ты себя чувствуешь? Я посмотрел на его тяжелый профиль.       — Не жалуюсь. А что?       — Просто я надеялся, что ты будешь очень счастлив. Ты счастлив? Я не сразу ответил. Я, как маленький, старался не ступать на трещины в тротуаре. Я вспоминал свои ноги на похожих тротуарах, и что я тогда носил на них.       — Конечно же я счастлив. Мне не придется танцевать в этом ужасном платье, — помолчав, сказал я. — И к тому же, снова вернуться в город — всегда чудесно, и все равно, откуда ты приехал.       — Город смердит.       — Вы смердите не меньше. Значит, сумеете потерпеть. Мы продолжали идти, и настроение наше все росло под общим куполом зонта. Гамильтон был полон жизненной силы, как никогда. Наблюдая за тем, как его кожа лоснилась в солнечном свете, как слиплись его черные, как сажа, ресницы, и как его взгляд с каждый секундой становился все участливее, я осознал, что многое отдал бы, лишь бы не потерять своей власти над ним. И я чувствовал, как меня несло к нему, как несет реку, вырвавшуюся из-подо льда. Но тут по тротуару мимо нас прошли двое полицейских, волоча за собой какого-то молодого человека. Тот пинался и кричал, умоляя отпустить. «Офицер, офицер, я не виноват!» Я мучительно напряг шею, чтобы не обернуться и не проследить, как юношу тащили по залитой солнцем улице. А в следующую секунду я уже сгорал от стыда, мучился от ужаса и горечи, и моя внезапно порожденная ненависть к Нью-Йорку была так же велика, как моя любовь к Бродвею. Что-то переменилось в Гамильтоне, наконец. Это был мой шанс.       — Значит вы желаете, чтобы я был счастлив, — сказал я. Вышел не вопрос, а ровное утверждение.       — Да. По-моему, так было бы лучше, — ответил Гамильтон, перехватив зонт, чтобы согнать с моего плеча кусочек солнца. Его рука теперь касалась моей. — Что бы тебе хотелось? Ты, может, голодный? Я не знал, отдернуть мне руку или нет, и решил, что лучше ничего не делать.       — Мне бы хотелось знать.       — Что знать?       — Все, что можно знать. Что происходит между вами и Мистером Джефферсоном? Он бывает ужасно груб с вами, разве нет?       — Ну это как он хочет, — пробормотал Гамильтон, — а все-таки я прокладываю дорогу и приготовляю наш успех.       — То есть кому же «наш» и какой успех? И так надтреснутая улыбка его окончательно исчезла. Он резко остановился.       — Что? Я отпустил зонтик (и его руку) и встал напротив.       — Вы живете им, в худшем смысле этого слова. Это не делает вас счастливым — вы только злитесь и мучаетесь.       — Я правда не понимаю, о чем ты.       — Мистер Джефферсон — гений, на ваши глаза, но даже он критике подвержен. Он одно, а вы пожалуй что и другое. Политически он шут, и вы это хорошо понимаете. Вы, кажется, ужасно устали от его идей, но почему-то молчите. Видите, паук ползет по стене, вы смотрите и благодарны ему за то, что ползет. Вы сами не знаете, чего вам хочется. Разве вы посмеете? Спросите у Джефферсона, он вам скажет. Гамильтон был поражен, но не ответил. Холодный ветер растрепал наши волосы.       — Подумайте, — продолжил я, — Разве нет для вас другого пути? Вы пишите его политику за него, вы осклобляетесь перед ним, говорите только то, что он разрешит. Вы может и в бога-то не верите, только потому что он не верит. Раз на то пошло, Мистер Гамильтон, вы верите хотя бы в половину того, что говорите? Он не ответил, молча рассматривая лужу под ногами и рябь, расползающуюся по ее поверхности, где смутно отражалось его лицо, и его глаза с безнадежностью смотрели на меня из этой мути. Его взгляд был явным выражением ненависти к миру и к самому себе; эта ненависть выплескивалась из него, как грязная дождевая вода.

***

      — Не беспокойтесь, я вас не обманываю, — довольно продолжал Берр, с видом человека, исполняющего только обязанность. — Я хочу, чтобы вы мне ответили: разве бывает такое, чтобы люди выскакивали просто ниоткуда и покупали себе дворцы на берегу Нортпордской Гавани?       — Не люблю загадок, — ответил я. — Почему вы не можете просто и откровенно сказать, что вам от меня нужно?       — С большим удовольствием. После моего сообщения я вам даже обязан некоторой откровенностью по этому делу. Скажу прямо: Гамильтон пахнет деньгами. Деньгами Джефферсона. Но такие деньги слишком велики для секретарской зарплаты. И если только его родственники не были зверски богаты, в чем я сомневаюсь, выходит, что его коллекция Арабских табакерок приобретена на деньги заседалых Республиканской Партии. Подумать только! Это, должно быть, новая мода среди них — молча любоваться, как мистер Невесть Кто, Невесть Откуда похищает государственные средства. Он наклонился ближе ко мне. Что-то в тоне его голоса сильно подстрекнуло мое любопытство.       — Видите ли, — продолжал Берр, — В строгом смысле я к сопротивлению совсем не принадлежу, и не принадлежал. Напротив, с самого начала я им заявил, что я не с ними, а если и помогаю случайно, то только так, как человек, который верит в справедливость. И все-таки, я уверен, что вы будете нам полезны. Я знаю, что они за вами присматривают, и у меня есть основание полагать, что вы недавно соприкоснулись с одним из их информаторов. У меня даже задрожали руки. Выходит, сопротивление было организовано лучше, чем я полагал.       — Что от меня требуется?       — Дело нехитрое. Вы должны выяснить, за что этот человек получает деньги. В любом случае, я с вами увижусь на вечеринке, мистер Лоуренс. Прежде чем я успел ответить, вернулся Гамильтон. Он поспешил откланяться и, властно прижав рукой мой локоть, вывел меня из комнаты, точно шахматную фигуру переставил с клетки на клетку.