Бессонница

      — А вот ещё сказка про колобка. Колобок — он ведь кто? Круглый хлеб. Как закончилась бы эта сказка, если б его не съела лиса? Он бы всё катился и катился бы куда-то, а потом, по логике, зачерствел бы. И что же? Он бы умер или, обратившись в камень, достиг другого уровня эволюции, как какой-нибудь покемон? Или вот, почему у греков добрая половина мифов начинается с того, что Зевс кого-то трахнул? У римлян-то Юпитер совсем не такой любвеобильный. А египтяне? Это ж как надо было додуматься богам своим цеплять головы зверей и птиц? Кстати, у славянских язычников тоже был подобный бред. Даже с приходом христианства у староверов сохранился святой с пёсьей головой — Никифор, что ли… А ещё…       Чуя глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Это была четвёртая ночь дазаевой бессонницы, и Чуе казалось, что с каждым бредовым словом Дазая он приближается к пропасти сумасшествия — до того надоело это бурчание. Меж тем Дазай добрался до размышлений о немецкой философии и с особым энтузиазмом начал критиковать марксизм. Чуя старался дышать глубоко и ровно, мечтая оглохнуть на одну ночь, чтобы нормально выспаться.       — Чуя, ты ведь всё равно не спишь, поговори со мной.       Чуя фыркнул в ответ. Дазай попытался улыбнуться. Эта бессонница его совсем не радовала. Таблетки не помогали. То есть, эффект от них, конечно, был, но совсем не тот, что обещали производители. Дазай всего лишь чувствовал себя спокойно — подумаешь, четвёртые сутки без сна! — однако спать не собирался. Увеличенная же доза снотворного привела к обыкновенному отравлению и сопутствующим последствиям, не более. Посему Дазай решил проводить бессонные ночи в просвещении напарника. Напарник идею не оценил.       — Из всех грызунов только белки не переносят бешенства. Представляешь? Миленькие и безобидные. А где-то в Чехословакии, говорят, есть церковь, люстры которой сделаны из человеческих костей. Люстры. Из человеческих костей. Церковь. Сама гуманность и уважение к почившим. Кстати о Марксе. Этот человек, будучи отцом коммунизма, столь популярного в Советском Союзе, в этом Союзе и не был никогда. Да и зачем бы ему? Где его философия и где Советский Союз?..       Чуя хранил молчание. Лежал на боку, спиной к Дазаю, и усиленно молчал. Когда в спальне стало тихо более чем на две минуты, Чуя закрыл глаза и постарался упасть в блаженную темноту.       — Амиши. Религиозные фанатики с забавным названием. Какие-то там из баптистов. Закрытые общины, близкородственные браки, все дела. Я где-то вычитал, что они не пользуются освежителями воздуха. Кому понадобилось спрашивать их об освежителях? Почему не о духах? Не дезодорантах? Почему бы не спросить о мыле, в конце концов? Впрочем, ладно. Бог с ними. Вот что на самом деле интересно, так это шутки про «Войну и мир». Знаешь, это такое громадное произведение Толстого. Русские вообще многословны, всё-то пытаются разжевать, а получается только запутанней. Я его не читал, этот роман, и вряд ли соберусь, но эти шутки в интернетах… Небо Аустерлица, дуб в Богучарове, нравственные поиски Болконского…       Чуя стремительно развернулся, вырывая из-под своей головы подушку, и с размаху водрузил ее на лицо Дазая. Тот замолчал, но не пошевелился. Считанные секунды спустя из-под подушки донеслось невнятное бурчание. Чуя устало застонал, разжал пальцы и вышел из комнаты.       Дазай осторожно снял с лица подушку и покосился в сторону двери. Болела голова, наступившая тишина звенела в ушах. Потолок ребрился мягкими волнами. Они перекатывались из одного угла в другой, накладывались друг на друга, даже окрашивались в бледные, едва различимые цвета. Дазай вяло поглядывал на эти переливы и молча пытался зацепиться за какую-нибудь мысль. Увы: не высказанные вслух, мысли ускользали, сменяли одна другую и вообще вели себя, как перепуганные лабораторные мыши. Дазай зажмурился. Сквозь веки по-прежнему виделся ползущий потолок, только теперь казалось ещё, что он не только движется, но — дышит. Размеренно, глубоко. Периодически тяжело вздыхая. Вслед за ним решил вздохнуть и Дазай.       Он вернулся к Чуе две недели назад. Тогда едва минул месяц после победы над Гильдией. Вернулся, как и всегда: постучав в дверь. Чуя показался ему бледным и уставшим. Он с готовностью накостылял Дазаю, не отходя от порога. А позднее, уже в ванной, смачивая нанесённые синяки холодной водой, душевно его оттрахал. На работу следующим утром Дазай не пошёл: побоялся, что обратно его уже не пустят. Однако и выгонять его не собирались ни на следующий день, ни после него.       При этом Чуя держался отстранённо. Почти не говорил, почти не прикасался. С момента возвращения даже не намекнул на близость. Хотя не уходил от объятий или поцелуев, был сдержан, и Дазай разбивался об эту внезапную полухолодность. Дазай, пожалуй, не знал даже, как подступиться к этакой крепости: их последнее расставание прошло феерично, с огоньком, первая встреча после — в подземельях мафии, последующие — на поле боя. А секс — после драки. Не слишком-то романтично.       Дазай вдруг понял, что почти сосредоточился. Он подумал, что за время разлуки всякое дерьмо могло случиться не только с ним. Что Чуя, вообще-то, тоже не взаперти сидел и вполне мог пару-тройку раз поломаться. И не только телом, конечно же. Так какого ж чёрта Дазай решил, что возвращается всё к тому же Чуе? Дазай понял, что он идиот. А ещё понял, что что-то забыл. Что-то очень-очень важное.       С кухни донёсся свист кипящего чайника, оборванный на полуноте. Некоторые вещи всё же не меняются: сейчас Чуя докурит сигарету, заварит чай, отхлебнёт несколько глотков и вернётся в кровать. Ждать? Или пойти на кухню? Ждать. Конечно же, ждать. А когда придёт, не болтать лишнего, сказать только то, что собрался сказать, и не более.       Чуя не заставил себя долго ждать. От него пахло табаком и каким-то пряным индийским чаем.       — А ты знал, что муравьи никогда не спят?       Мысленно Дазай отвесил себе хорошую оплеуху. И приготовился к настоящей — от Чуи.       — Значит, ты муравей.       Вот так. Никакой тебе затрещины, никаких «заткнись» или «иди на хрен». Тихий, спокойный ответ. Хрипловатый голос. Одно предложение. Дазай опешил настолько, что смог сфокусироваться и внезапно осипшим голосом выдал:       — Прости меня, Чуя. За всё.       В наступившей тишине судорожно колотилось дазаево сердце, мерно вздыхал потолок.       — Умеешь же ты выбирать моменты. И возвращаться. И уходить. И просить прощения.       Потолок не дышал больше. Он замер. Сердце Дазая пропускало удар за ударом.       — Ты каждый раз возвращаешься, — продолжил Чуя. — Я каждый раз принимаю тебя обратно. Какую бы дрянь перед уходом ты не сделал. Думаешь, я злюсь? Да, потому что ты не даёшь мне поспать. Хочу ли я, как прежде, убить тебя? Нет. Я убил тебя во многих других, пока работал. И каждого отпел.       Дазай задержал дыхание. Кровь отхлынула от головы куда-то в ноги. Сердце замерло окончательно.       — Поразительно, но я всё ещё люблю тебя. И боюсь. Я боюсь, что выкинешь ещё какой-нибудь номер, и на этот раз дороги назад не найдётся. А ещё я очень хочу, чтобы ты наконец уснул и пришёл в себя.       Сердце забилось вновь, поднимая кровь от кончиков пальцев обратно к лицу. Оно так старалось, что едва не выскочило из груди. Так просто. Как он просто и честно всё сказал. Уверенно. И вправду, куда подевался былой лесной пожар? И откуда взялось это мирное каминное пламя? Не такого ответа ждал Дазай. И даже первичное избиение, бывшее, по его мнению, более в духе Чуи, не спасало сложившееся положение.       Чуя тем временем покосился на Дазая, вздохнул и с видом уставшей мамаши сгрёб того в охапку, умостив лохматую голову на груди.       — Постарайся поспать. Я люблю тебя.       Лёгкие скукожились до размеров теннисного мячика. Дазай и сам с радостью свернулся бы следом, если б только мог. Но в его силах было только одно: попытаться выполнить просьбу Чуи. Вслушиваясь в его мерное сердцебиение, Дазай сомкнул веки. В голове боязливо запорхали новые бесполезные факты и примешивающиеся к ним смутные воспоминания. В затылке далёким колокольным звоном раздавались слова Чуи: «Я люблю тебя. Я люблю тебя».       Дазай пытался вспомнить, чтобы Чуя когда-нибудь уже говорил это. Наверное, не говорил никогда прежде. А вот теперь — сказал. Просто взял — и сказал. Дазай ухватился за эту мысль, потянул на себя и укрылся ею, как пуховым одеялом. Чуя сильный. Чуя тёплый. Чуя любит его.       Дазай по-кошачьи потёрся щекой о грудь Чуи, прижался ближе и, наконец, уснул.