Звериное чутье

Темно. Внутри так темно и пусто… Гермиона много слышала о том, какую боль может причинить эта звенящая пустота в груди. И все же никогда не думала, что встретится с ней лично, узнает, как туго сжимает ребра страхом, как тоска душит сердце в своих смертельных объятиях. Как громко, как оглушительно и горько поет внутри натянутая до предела струна, над которой мойры уже занесли клинок. Девушка в сотый раз утерла слезы ладонью. Она почти ослепла за последние несколько часов… или минут? Так ли это важно было теперь? Имело ли еще хоть что-то значение? Только сейчас она в полной мере осознала, какой маленькой была. Какой беззащитной, глупой и… заменимой. Перед глазами бесконечной лентой тянулись образы будущего, которое она не увидит. Будущего, в котором ее нет. Рон, счастливый и такой взрослый, совсем возмужавший, стоял рука об руку с девушкой в подвенечном платье, и его глаза сияли, как никогда прежде. Он не слушал священника, не смотрел на гостей — только на нее, на свою единственную, такую красивую в этом облаке белого фатина, такую любящую и родную. А где-то рядом Фред и Джордж криво ухмылялись, пытаясь спрятать так и просящуюся на губы счастливую улыбку, скрыть взгляд, полный гордости за младшего брата. Чуть поодаль Молли утирала слезы, крепко сжимая руку мужа, и принимала платок от Флёр, сияя так, будто в мире нет ничего чище и светлее этого дня. Будто она только сейчас поняла, какой счастливой может быть мать. Гарри стоял на помосте в главном зале Министерства Магии и щурился от яркого летнего солнца, пробивающегося сквозь купольную крышу, пуская очками солнечных зайчиков в ревущую толпу журналистов. На его груди красовался новенький значок аврора, в руке — наградная грамота от самого Министра за поистине гениальное раскрытие особо тяжелого дела. Все взгляды были устремлены на него, но он смотрел только на одного человека. На Джинни, скромно умостившуюся в уголке и сияющую, словно новенький галеон, от гордости за своего мужа. Они вырастут и будут счастливы. Рон слишком добрый и открытый, чтобы мир обошелся с ним зло. У него все будет хорошо, ведь рядом будет вся любящая семья, рядом будет Гарри, который никогда не бросит его. И Гарри… милый друг, выдержавший невозможное. Он станет великим, но теперь не благодаря пророчеству и воле случая — он добьется всего сам. Он сильный, умный и… такой честный. Он будет прекрасным аврором, он выдержит все и со всем справится. Они оба справятся без нее. «Простите меня, мальчики. Простите за все.» Мама. Папа. Они так и не вспомнят ее, не узнают, что у них была дочь, которая рискнула всем, чтобы они были в безопасности. Добровольно лишила себя семьи, чтобы им не пришлось страдать, чтобы не пришлось оплакивать ее, если… Нет, не если. Когда. Гермиона всхлипнула и уткнулась лбом в колени. Как легко она решалась на авантюры мальчишек, как бездумно с головой бросилась в эту самоубийственную эскападу, хоть и наперед знала, что без жертв не обойтись. Что же… она рада, что Гарри и Рон не станут этими жертвами. Что у них еще есть шанс. «Я всегда буду рядом с вами!» Если есть в мире что-то большее, чем люди и магия, оно не позволит им остаться без защиты. Оно разрешит ей незримо быть рядом, чтобы оберегать, чтобы присматривать, как они всегда присматривали за ней. Гермиона вздрогнула и с силой растерла лицо ладонями. Нет, она не позволит себе расклеиться окончательно. Она всегда знала, что если какие-то правила несовместимы с ее системой координат, она просто их поменяет. Жизнь поставила ей свои условия, а она… она уйдет на своих. Девушка поднялась, дав себе несколько секунд, чтобы голова перестала так отчаянно кружиться, и гордо выпрямила спину. Шаги до ванной комнаты, казалось, отдавались глухим набатом, они остались единственным звуком во всей вселенной. Наверное, все казненные на эшафоте слышали их. Последние удары, созвучные с гулким биением сердца, которое будто стало слишком большим, перекрывая кислород, впитывая всю любовь и всю боль этого мира. «Будь сильной!» — так ей всегда говорила мама. И она будет. До конца. Собственное отражение в зеркале посмотрело на нее уставшими, потухшими глазами, решительно нахмурилось и кивнуло. Гермиона поднесла руку к гладкой серебристой поверхности, закрыла глаза… И ударила. Кулак больно встретился с твердой стеной, мелкие осколки россыпью игл впились в нежную кожу, но она даже не почувствовала этого. Переливчатый хрустальный звон осел на дне раковины крупными обломками и девушка, открыв глаза, лишь отметила про себя, как символично выглядит ее изломанное, гротескное отражение в разбитом зеркале. Как правильно. Она и сама чувствовала, как трескается и рассыпается внутри на острые осколки, как они режут все ее «до» на части, лишая надежды на «после». Но с этой тупой болью приходило и смирение. Что есть одна человеческая жизнь в масштабах вселенной? Лишь песчинка, одна из многих в бескрайней пустыне, и ее исчезновение не остановит время, не обратит города в пыль, а реки во льды. Гермиона еще раз глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются воздухом, как в нем переливается палитра ароматов: тонкие ноты виски, кажется, впитавшиеся в эти стены, слегка пыльный запах старых камней, солоноватые вкрапления морской воды, тянущиеся из малюсенькой щели у окна, почти угасший запах мяса на вертеле над открытым огнем и теплых поленьев, тлеющих в камине. Запах дома, который хранит свои секреты. Запах мира, скрытого за запертыми дверями. Запах жизни. Гермиона нащупала особо крупный осколок с причудливо изогнутым кончиком и сжала его в ладони. Больно. Мокро. Раньше она бы испугалась, но… Сейчас даже в том, как надрывается кожа, как собственная кровь скользит между пальцами, было столько жизни, столько ярких ощущений. Прощаться было страшно. Оставаться — никак нельзя. — Простите, — прошептала девушка и закрыла глаза. Запястье правой руки полоснуло острой вспышкой, прострелившей по самое плечо. Внутри что-то испуганно шевельнулось, в голове словно лопнул воздушный шарик, оставив после себя единственным звуком писк на высокой ноте. Адреналин ударил в кровь, разгоняя ее, заставляя внутренне подобраться, но Гермиона усилием воли сдержала первый порыв бежать и просить помощи. Он не должен успеть, если вообще захочет спасти ее. Возможно, она делает ему одолжение, освобождая его. Возможно, он заберет еще много, очень много невинных жизней. Но если она струсит, Реддл заберет еще больше. Смерть будет сменять лица и номера так быстро, что газетчики просто не будут успевать печатать некрологи. Геноцид, настоящий геноцид всех, кто попадет под жернова гнева этого монстра. И миллионы искалеченных судеб останутся на ее совести. Сможет ли она жить с таким грузом за душой? Гермиона мотнула головой, отметая даже саму мысль об этом, и переложила осколок в пальцы раненной руки. Они слушались плохо, ощущались деревянными и чужими, холодок от запястья стремительно расползался все выше, и ведьма понимала, что времени у нее не так много, и нужно успеть сократить его еще больше. Нетвердой рукой она замахнулась и ударила по второму запястью. Удар вышел слабым, траектория — кривой, и острие лишь вспороло кожу чуть выше большого пальца. Больно, но терпимо. Гермиона привалилась плечом к стене, ловя точку опоры. Ударила снова, и в этот раз попала в цель — осколок вошел ровно в запястье и на излете прочертил кривую глубокую линию. Гермиона улыбнулась этому мимолетному успеху. Она всегда добивалась своего. Мерный писк в ушах постепенно спускался в низкий спектр, наливался силой и будто вибрировал. Ноги тяжелели, а голова, наоборот, становилась все легче, и Гермионе казалось, что еще секунда — и она отделится от тела, взлетит, как воздушный шарик. Из горла вырвался слабый смешок, такой механический, неестественный, что девушка вздрогнула и… почувствовала, что заваливается набок — собственные ноги, словно разом лишившись костей, подкосились. Каменный пол встретил ее, как старого друга, и обнял, нежно коснувшись виска. Левая рука, словно чужая, упала рядом, все так же сжимая осколок — в нем отразился чей-то, точно не ее, ярко-медовый глаз, зрачок не-ее глаза сжался до малюсенькой точки, будто пытаясь поглотить сам себя, как микроскопическая черная дыра. И Гермиона поняла, что ее затягивает, засасывает туда, уносит на алых волнах реки, растекающейся вокруг. Не так, как в глаза егеря — в его темноту было страшно заглядывать, она обещала вечные страдания. В темноте напротив же она видела лишь пустоту. «Там нет ничего, — внезапно всплыла мысль, и тут же тревожно колыхнулась на волнах угасающего сознания — Все остается здесь. Там не будет никого. Не будет меня. Там. Нет. Ничего…» И так тоскливо стало от этой мысли. Собственное смирение, державшееся на каком-то ослином упрямстве, дало слабину, и Гермиона сдавленно всхлипнула, но тут же приказала себе собраться. Крепко зажмурилась, заталкивая страх поглубже в пережатое спазмом горло, а когда снова открыла глаза… Вокруг заплясали яркие разноцветные точки, причудливо подсвечивая окружающие предметы. С ее ракурса раковина казалась такой огромной, такой высокой, словно Гермиона вдруг стала Алисой и выпила волшебное уменьшающее зелье, а грязно-белые грани фаянса расцвели солнечными бликами и цветными полосами, будто сегодня был праздник и мир прощался с ней, провожая фейерверком. Гермиона улыбнулась, глядя на это буйство света. Она чувствовала, как ее куда-то тянет, будто что-то внутри подцепил на крючок невидимый рыбак, и она не стала сопротивляться, позволяя неведомому взять ее на буксир, как маленький кораблик в бушующем море. И оно потянуло ее вниз, отдаляя комнату, сворачивая пространство в калейдоскоп, будто она смотрела на мир через подзорную трубу на праздничной ярмарке. Наверное, ей стоило вздохнуть. А стоило ли? Разве нужно тратить на это силы? Она ведь летит в космосе, ей не нужен воздух. Она — сверхновая, она — частица вещества, гонимая солнечным ветром сквозь Млечный путь. Она есть и ее нет. Где-то вдали, на краю восприятия, раздался взрыв. Это родился новый мир? Или схлопнулся старый? Гермиона не знала, потому что песчинке нет дела до газовых гигантов и раскаленных квазаров. Ее работа — быть на гребне световой волны. Просто… Быть…

***

Пески времени утягивали ее на дно. Или безвременья?.. Гермиона не знала, она отчетливо понимала только одно — если ничего не сделать, они погребут ее под собой, утащат, как голодный зверь. Песок забивался в уши, назойливо забирался под веки и тонкой струйкой втекал в нос, перекрывая доступ к кислороду. В груди отчаянным пламенем зажглась паника, лизнув ребра, и Гермиона конвульсивно дернулась, стараясь хоть как-то выкопать себя из этой могилы, но только сильнее увязла, практически потеряв ощущение пространства. Где верх? Где низ? Существуют ли они? Остатки кислорода осели в легких жалкими крупицами, растворяясь и отсчитывая последние секунды, и Гермиона скорее инстинктивно приказала себе успокоиться. Страх — пожар, в котором стремительно сгорят все ее жалкие шансы выжить. Девушка замерла, прислушиваясь к ощущениям. Все же она оказалась лицом вверх, по крайней мере, в этом она была уверена на девяносто процентов. Значит, и грести нужно туда, к далекому солнцу. «У меня еще есть время. Немного, но есть, нужно двигаться!» — логическая мысль прибавила сил, охладила рассудок, и Гермиона расслабилась, позволяя пескам обтекать ее, а затем начала медленно загребать руками под себя, словно пустынный паук, выкапывающийся из бархана после заката. Сначала насыпь вокруг сопротивлялась, пальцы и предплечья вязли, словно в густом сиропе, но вскоре стало немного легче. В голове уже звенело от нехватки кислорода, в груди расползалось болезненное онемение, но Гермиона заставляла себя не останавливаться и грести, грести, грести, пока кончика носа не коснулся знойный солнечный луч. Гермиона рывком села, ощущая, как колюче по коже скатывается песчаная волна, и закашлялась, сплевывая скрипящие на зубах сгустки. Легкие скрутило спазмом, и девушке показалось, что песок в них осел навсегда — как ни пыталась, она не могла вздохнуть, не могла выдохнуть, получалось только спастически дергаться, буквально выталкивая из себя остатки инородного тела. «Боже, я умру, задохнувшись песком!» — кошмарная мысль лишь подкинула дров в костер паники, и тут Гермиона поняла одну страшную вещь. Она была дико напугана, она гребла песок, как заправский пловец, но… в груди было тихо. Там, где должно было исступленно, на грани возможностей биться сердце, не было ничего. Глухое безмолвие в каменной клетке ребер. Это противоречило законам логики, законам природы, но писать свои правила в этой ситуации возможности у нее не было, и Гермиона сдалась, расслабилась, перестала пытаться наполнить воздухом пережатое горло. И ей стало… нормально. По всем канонам она обязана была потерять сознание и тихо умереть от асфиксии, но тело, бросив попытки сражаться с невидимым врагом, наполнилось силой. Будто дышать ей и не было нужно вовсе. «Это какой-то бред!» — подумала, а вслух сказать не смогла — из горла не раздался даже жалобный хрип. Без воздуха ее голосовые связки и пересушенный жарой язык были бесполезны. Гермиона мотнула головой и осмотрелась. Песок под ногами, пески вокруг, насколько хватает взгляда, и солнце, замершее высоко в зените. Она не припоминала пустынь в Британии, и не помнила, чтобы куда-то аппарировала. Это чья-то иллюзия? Злая шутка? Искусный морок? Но кому бы это понадобилось? Егерь был умен, с этим не поспоришь, но не стал бы он ее мучить вот так? Зачем, если она должна ему желание, должна, наверняка, информацию? Ведь если она сойдет с ума здесь, в этом бредовом мире, ничего дельного вытрясти он из нее уже не сможет. А мир вокруг и правда был бредовым. Если поначалу ей показалось, что ее занесло в пустыню, то теперь, присмотревшись, Гермиона видела нестыковки, никак не вяжущиеся с реальностью. Песчинки вокруг были… идеальными. Будто сделанными под копирку, клонированными из одного безупречно круглого кусочка породы. Солнце над головой отливало неестественным кровавым оттенком, и стоило чуть сместить взгляд, казалось, за ним спрятано что-то еще, что-то непроглядно темное, будто затмение происходило наоборот, и темная сторона луны выглядывала из-за солнечного диска. И воздух здесь не двигался. Несмотря на удушающую, обжигающую жару она не видела на горизонте танцующего раскаленного марева. Будто кто-то очень умело нарисовал пустынный мир, забыв о деталях — художник спешил, оттачивая общий план, но бездарно ошибался в деталях. «Калька. Это просто калька с реальности…» Но как она сюда попала? Гермиона помнила свой позорный проигрыш в споре, помнила дневники, покрытые чужими слезами, но дальше… Дальше воспоминания будто упирались в глухую стену. Она хотела что-то сделать, но что? Сбежать? Нет, заклятие бы не отпустило… Но что же тогда? Изнуренный мозг лишь подкидывал заевшее, как старая пластинка, воспоминание о Шарле Розье. На нем все и заканчивалось — желания, страхи, эмоции, будто после этого кто-то острым топором отсек от нее все ее существо. Обливиэйт? Могла ли она сама стереть себе память, чтобы защитить бесценную информацию? Безусловно, могла, но вряд ли бы она оставила себе хотя бы шанс задуматься об этом. И уж точно она не смогла бы отправить себя… сюда. «Может, я здесь не одна?» — Гермиона не без труда поднялась и вскарабкалась на ближайший бархан. Ничего. Вдаль до самого горизонта уходили точно такие же, буквально идентичные песчаные насыпи, будто их срисовывали друг с друга, раскидав по местности, как фигуры на шахматной доске, в строгом порядке. «Просто прекрасно, — захотелось всхлипнуть от отчаяния, но даже такой роскоши ей не было предоставлено — Великолепно, черт побери!» Гермиона яростно пнула макушку бархана, рассыпав фонтан песчинок, и тут же сама заскользила вниз за ними, не удержавшись на ногах. Обидно стало вдвойне, но, по крайней мере, она выяснила еще одну деталь — она не чувствовала боли, даже тяжелый удар своего тела о землю ощутила просто… ударом. Свершившимся фактом без последствий и ощущений. Что же, возможно, в этом были и свои плюсы. Возможно, если она не чувствует боли, то не может и устать? Если не дышать — не запыхаешься на дальней дистанции, если не чувствовать боль, то легко сможешь убежать очень далеко, не обращая внимания на мышцы. Если, конечно, здесь есть, от кого бежать. Гермиона поднялась, отряхнулась, и прикинула, куда ей стоит пойти. Если уж к черту поздно, она пойдет… Туда? Или вот туда? Что-то из этого, наверное, север, а что-то юг, но это можно было бы определить, если бы солнце спустилось хоть на дюйм, а не висело дамокловым мечом ровно над ее макушкой. А если она будет ходить кругами? Здраво рассудив, что без воздуха нет ветра, а без ветра пески не сдвинутся, девушка ногой начертила на земле большой крест, отметив стартовую точку. по крайней мере, так она сможет узнать, бесконечен ли этот мир, или это необычная, но все же закольцованная иллюзия. Ведь тогда она просто снова придет к этому кресту, куда бы ни шла. Кивнув самой себе, Гермиона зашагала вперед, скорее для собственного спокойствия создавая иллюзию бодрости духа. Потому что внутри она вопила от ужаса.

***

Время замерло и растянулось в одну бесконечную вереницу барханов и тропинок. Гермиона не знала, сколько шла вперед, не знала, сколько часов, дней или лет прошло с момента пробуждения. Ноги не уставали, пить и есть не хотелось, и в какой-то момент она поймала себя на том, что не думает ни о чем. Что идти стало ее главной целью, будто только в этом и был смысл: шагать вперед, следуя за эфемерной мечтой однажды увидеть что-то другое вместо окружающего мира, слившегося в одну желтоватую линию на периферии зрения. Этот мир отуплял, низводил ее до примитива, и в этом, пожалуй, крылась вся кошмарность ее положения. Если поначалу Гермиона боялась потеряться, боялась не найти помощь, встретить что-то ужасное, то теперь страх остался только один — потерять себя, стать еще одной песчинкой в бесконечном море потерянных душ. Но ей нужно было идти. Это было единственным, что она знала наверняка.

***

Времени не существовало. Ничего вокруг не существовало, кроме песка и нее самой — еще одной крупицы, бредущей сквозь бесконечное пространство. Как она здесь оказалась? Она не помнила, единственным, что она знала, были барханы. Как ее звали? И звал ли ее кто-то вообще? У песка должно быть имя? Она не знала, да и задумываться как-то не хотелось. Зачем, если тропинки, будто проложенные специально для нее, сами ложились под ноги, и идти по ним было так восхитительно правильно, так хорошо. У песчинки нет целей, кроме как быть песчинкой. И найти свой бархан, чтобы стать частью чего-то большего.

***

Песок обнимал ее, ласково оглаживая плечи, пересыпаясь между пальцами. Она не знала, когда и как оказалась здесь, но знала, что это ее место. Непримечательный бархан позвал ее, и она пришла, легла рядом, ожидая, когда случится то, что должно случиться. Когда он заберет ее, поглотит и сделает частью себя. Она так хотела стать частью чего-то великого. Пустыня ведь великая? Наверняка, ведь иначе зачем она здесь? Ответа не было, а она и не спешила спрашивать. Зачем, если ей так спокойно?

***

Блаженная темнота. Нет верха, нет низа. Нет тепла и холода. Она просто есть, она не одинока, она частица среди сотен частиц, и все они — часть чего-то большего, несущегося на огромной скорости вокруг великого светила. Она — пыль, она — атом, она — крупица бытия в бескрайнем океане. Ей не хорошо, ей не плохо. Ей так спокойно…