Звериное чутье

Время, до того летевшее вперед со стремительностью лошади в загнанном галопе, будто решило остановиться и запечатлеть особенно страшный момент. Момент, когда дверь за спиной Скабиора захлопнулась, начиная отсчет до утра и неизбежной расплаты за собственную глупость Гермионы. Девушка несколько раз моргнула, приходя в себя, и рвано выдохнула — она даже не заметила, как задержала дыхание в присутствии этого кошмарного человека. «Тик-так, Гермиона.» — прозвучал его голос в голове, и девушка зябко передернула плечами, ощущая, как волна озноба прокатывается девятым валом вдоль всего позвоночника. Она в ловушке. По-настоящему. Еще пару дней назад она была свято уверена, что угодила в западню, но сможет из нее выбраться, если не будет паниковать. Она боялась, опасалась, но не паниковала, не позволяла себе терять рассудок, не позволяла расслабляться в надежде, что снова одержит победу. В нее верил Дамблдор, раз оставил ей столько подсказок и загадок, в нее верила Макгонагалл, раз позволила управлять самим временем, верили мальчики, раз добровольно отдавали свои жизни ей в руки. И все же она их подвела. Всех. Без исключения. Полная задница, как выразился бы Рон. Ее милый Рон… Как хорошо, что он не знает, как дешево и глупо она отдала свою волю и жизнь в руки мерзавца. Как легко и самонадеянно угодила в клетку и отдала ему ключ. Она не может сбежать — Обет не позволит, убьет ее сразу, как только она решит не исполнять волю егеря. Она не может остаться — если он захочет (а он захочет) узнать все ее секреты, ее язык развяжется сам собой и она выложит все, как на духу, и весь небольшой остаток своей жизни она будет пожирать сама себя заживо чувством вины и стыда. Гермиона дернулась, как от пощечины, услышав в голове голос почившего Альбуса: «Мисс Грейнджер, вы разочаровали меня. Столько пустых надежд, столько ожиданий… И ради чего? Чтобы все, ради чего я умер, все, ради чего столько лет страдал мистер Поттер, стало бессмысленным?» Гермиона тихонько взвыла, когда голос профессора сменился другим, слишком родным: «Герм, серьезно? Ты продалась ему? — недоверчивый голос Рона крепчал, наливался яростью — Он нас чуть не убил, а ты решила поиграть с ним в рулетку? Позволила ему украсть у тебя поцелуй? Мне противно смотреть на тебя. Ты все разрушила. Наше будущее. Нашу дружбу. Давай, расскажи ему все, и уничтожь весь магический мир. Гермиона Грейнджер — предательница Британии. Это напишут на твоей могиле, я думаю, но вряд ли кто-то об этом узнает. Никто не придет, никто не вспомнит о тебе после того, что ты натворила. Ты мне омерзительна.» Девушка осела на пол, баюкая в руках бесполезные страницы. Выхода нет. Да и какой он может быть? Рассказать все, сбежать, сдаться Ордену и рассказать о своем предательстве? Возможно, но к этому времени все крестражи будут перепрятаны в надежном месте и Гарри никогда не найдет их. Реддл станет неуязвим, и это будет конец всего. Конец ее друзей, ее семьи, Хогвартса, всего мира, который она знала и любила всем сердцем. Остаться и бороться… но как? Что она может против Непреложного Обета? Древнейшего и опаснейшего из заклинаний? Ее слишком умная голова недостаточно умна для того, чтобы обойти такую мощную магию. Недостаточно изворотлива, чтобы обойти даже одного егеря, снующего по лесам, словно цепной пес злого хозяина. «Дура, какая же я дура!» — Гермиона снова всхлипнула, и вдруг ощутила, как что-то надсадно рвет связки и дерет горло. Запоздало до нее дошло, что это ее собственный крик отчаяния. «Выход есть всегда, Герм. Ты о нем знаешь, но не всегда хочешь видеть.» Голос Гарри в голове отрезвил. Он никогда не осуждал, не обвинял ее за ее ошибки. Не упрекал во лжи, в том, что она скрывала правду. Доверял и верил, что если она что-то делает, значит, так нужно. Значит, она знает. И она действительно знала. Только теперь поняла, что знала, что делать, еще в тот момент, когда пожала руку егерю и увидела призрачные красные нити вокруг их сплетенных ладоней. Она знала, но не была готова. Она боялась, боже, как она боялась… Она часто слышала рассказы о том, как встречают последний рассвет перед Поцелуем узники Азкабана. Патетичные и мрачные рассказы теперь казались пугающе реальными, заставляя ощущать каждый вздох, каждый удар сердца. «Тихо, Гермиона. Спокойно. Ты… ты знала, что так будет, — девушка внутренне подобралась, стараясь вернуть подобие равновесия внутреннему маховику истерики — С самого начала подозревала, еще до того, как сложить вещи в эту проклятую сумочку. Знала, что, скорее всего, уже не вернешься. Дыши. Вот так. Он тоже знал, потому и не спешил. Вы танцевали это танго вместе, пусть и недолго. И ты знаешь, что все равно сделала бы это. Да, тебе страшно. Всем страшно. Дамблдору, наверное, тоже было страшно. И Сириусу. Но они отдали жизнь за тех, кого любили. Ты… ты сможешь. Ты знаешь, что так надо.» Но сначала… Гермиона утерла рукавом слезы и взглянула на зажатые в руках страницы. Она узнает его тайну, слишком много сил она потратила, чтобы добраться до сути. Слишком дорого достался ей этот секрет. Она узнает и… заберет его с собой. Ей нужно лишь время. Еще немного времени, чтобы дышать. Чтобы знать. Чтобы чувствовать. Сморгнув с глаз пелену, девушка убрала титульную страницу, украшенную парой замысловатых рун, складывавшихся в абсурдное «Дневник Шарля Розье», и сосредоточилась на чтении написанных от руки строчек на французском, гоня остальные мысли прочь.

День двадцать пятый. Завершение цикла.

Это необъяснимо. Это удивительно. Невероятно! Аконит, который я клял, на чем свет стоит, сослужил мне крайне странную и приятную службу. У меня есть еще две ночи до полнолуния, и я все еще спокоен, хотя и чувствую, как волк внутри меня разминает лапы и отряхивает пыль с шерсти, готовясь выйти на охоту. Но сегодня произошло то, с чем я еще никогда не сталкивался. Волк, не до конца проснувшись, что-то почуял. Потянул меня за собой вперед, руководя мной, словно старьевщик с рынка своей марионеткой.

— Ты был оборотнем, — нахмурилась Гермиона, вглядываясь в убористый, местами выцветший почерк автора, и охнула — Как и… он. Вдоль позвоночника обдало холодом. Она до последнего сомневалась, не хотела верить, что чудовище может оказаться сто крат хуже и опаснее. Но теперь понимала, что обманывала сама себя. Вздрогнув всем телом от ощущения, что кусочек уравнения встал на свое место, девушка вернулась к чтению.

Дорога повела нас, меня и волка, в сторону домика на самом отшибе нашего родного Барфлёра. Это показалось мне странным, ведь мой волк, в отличие от собратьев, не стремился покидать родные леса, всегда бродил в округе, гоняя лис и покусывая соседских кур. Это опасно, но я никак не могу заставить его выйти за пределы деревни, словно его что-то здесь держит как на привязи.

Так вот, волк повел меня к дому, и уже у самого порога замер, принюхиваясь. Принюхался и я. Пахло прелыми яблоками, осенней листвой клена, стоявшего поодаль, сухой травой, согретой последним солнцем октября, сладким пирогом с брусникой и… Ей. Я уловил ее запах из десятков других, и он был… Удивителен. Он пах домом. Судьбой. Безумием. Властью и покорностью. Словно она была всем тем, что так отчаянно искал волк в лесах. Словно я всю жизнь ждал этого момента, этого запаха. Самого прекрасного на свете. Волк согласно поднял голову и коротко взвыл, будто призывая свою волчицу.

Я поднял руку и коротко постучал в дверь. Мое сердце замерло в ожидании… Чего? Я и сам не знал, но понимал, что если не постучусь сейчас, придет полная луна, и волк сам придет за ней. Я должен быть первым. Я чувствовал, что так правильно.

За дверью послышались кроткие легкие шаги, и я весь подобрался, словно перед прыжком, хотя и сам не понимал, что же меня так смутило и напугало. Дверь приоткрылась, в щели показался очаровательный голубой глаз, с любопытством осматривающий меня, а я… Пропал.

В этой радужке цвета неба, в этом аромате, что вихрем вырвался из ее теплого дома и подхватил мою душу, унося ее к самим ангелам. Она спросила, зачем я пожаловал в столь ранний час, а я только и мог, что дышать, глубоко дышать ее ароматом. Волк внутри метался, рвался к ней, и лишь колоссальным усилием я мог сдержать его, не броситься на нее, не сделать своей сразу.

Этот животный инстинкт… Я не думал, что способен на такие яркие и низменные чувства. Я был уверен, что лишь волк может идти на поводу у голода и желания. И все же, именно мое человеческое тело сейчас горело и льнуло к ней. Я с превеликим трудом заставил себя улыбнуться, хотя показался ей наверняка совершенно сумасшедшим. И лишь сказал, что от ее дома исходит удивительный аромат… яблок. Что в моем саду яблоня хоть и плодоносит, но пахнет совершенно пресно, будто иссушенная. И что отчаянно хотел бы попросить пару веточек ее чудной яблоньки, чтобы привить к своей «старушке».

Волк внутри отчаянно выл попросить ее всю, чтобы привить к себе, срастить, слиться навсегда. Ведь ни одни яблоки не пахли так, как пахла она, забиваясь мне в легкие, оседая под кожей и на каждой оголенной струне души. А она… звонко рассмеялась, будто зазвонил тончайший из хрустальных колокольчиков. Словно хоралы херувимов запели под сводами моего черепа, отдаваясь в каждом дюйме кожи.

Мадлена… Так она представилась, пропуская меня в дом и посмеиваясь над странным юнцом, которого интересуют не пабы да пиво, а яблоки да веточки. И я согласен был с ней до каждого звука. Юнец, глупец, дерзец и… По уши влюбленный с первого вздоха, с первого взгляда на ее тонкий стан, словно у гибкой березки. На ее удивительные волосы цвета самого горького шоколада. На ее теплую улыбку, от которой может растаять даже самое ледяное сердце.

Мы провели чудесное утро, разговаривая обо всем и ни о чем. О ее почившем отце и урожае пшеницы, о чудесной песне сойки и трагической гибели моей матери под колесами герцогской повозки. Об удивительных облаках, так похожих на сюжеты сказок, и бессовестных казначеях, обирающих нашу деревню до последней краюшки хлеба. Мы говорили и говорили, а волк внутри сидел смирно, впитывая ее образ, и впервые на моей памяти вилял хвостом, словно смешной щенок, готовый исполнить любой ее приказ.

Я ушел лишь к обеду, чтобы собрать полевые цветы, и пообещал ей принести лучшего зверобоя, какой найду в лесу, чтобы сварить ей лучший чай во всей Франции. Ушел, и чувствовал, что пообещал ей все травы земель, все рассветы и все свое сердце до последнего удара. Я жду вечера, как дитя ждет подарка, потому что все остальное в моей жизни, кажется, теряет смысл.

— Как красиво, — против воли вздохнула девушка. Юноша с такой нелегкой судьбой был так наивно, но так прекрасно влюблен. Смогла бы она однажды услышать от Рона такое признание? Почувствовала бы себя так нежно, горячо и отчаянно любимой и нужной? И тут же голова закружилась от осознания. Пальцы онемели и задрожали, едва не надрывая хрупкие страницы. Догадка, к которой она сама бы ни за что не пришла, стала обретать форму. И формой это было беспросветное отчаяние. Девушка всхлипнула и перевернула страницу, но следующий лист, как назло, был залит чем-то непроглядно черным, и текст стал абсолютно нечитаем. Гермиона нервно перелистнула еще с десяток страниц, прежде чем нашла ту, на которой можно было хотя бы различить почерк автора.

[Chase Holfelder — Beauty and the Beast]

День сороковой.

Я болен. Господи, я действительно болен, и я уже не могу доверять сам себе. Мое тело горит, моя душа пылает в адском котле, и пар рвется наружу сквозь каждую пору моего тела. Эта боль, она не отпускает меня ни на миг. Я мечусь по дому, опасаясь выйти наружу — люди примут меня за чумного и просто отправят гнить в бараке, откуда живым я не выберусь уже никогда.

Я сгораю заживо. Пар от кожи поднимается не переставая, нутро плавится, и все мои мысли лишь о том, что мое лекарство станет моей погибелью. Мадлена, если бы ты только знала, любовь моя, как я хочу быть сейчас с тобой, и как я боюсь этого. Волк больше не спит. Он не смолкает ни на миг, требует, воет, рвет внутренности когтями, умоляя выпустить его. Отпустить к тебе. Боюсь, я не доживу до рассвета — он убьет нас обоих, не получив того, чего так жаждет. И как же я боюсь, что если он вырвется, мы оба получим то, чего хотим. И погубим тебя, моя милая, моя нежная Мадлена.

Я запер двери, заколотил окна, выбросил ключи и сломал пилу, чтобы не выпустить себя на волю. Чтобы ни один порыв к тебе не стал для тебя последним. Я сгорю, но удержу волка внутри, я удержу его подальше от тебя. Мой чистый ангел, моя любовь. Моя погибель.

День сорок первый.

Сладкая лихорадка томленья души. Я безумен, я действительно безумен, если даже сейчас, голыми руками отрывая доски пола, сдирая пальцы в кровь, думаю лишь о том, как моя душа вожделеет твою душу, как мое тело пылает, и как будет гореть ярче солнца в твоих объятиях. Я не могу отправить тебе весточку, пусть между нашими домами всего верст десять от силы, я не могу умолять тебя бежать. Но я молю небеса ниспослать тебе знак. Молю уберечь тебя, спрятать там, где я никогда не найду.

Господь Всемогущий, молю, дай мне сил продержаться еще одну ночь. Пресвятая Дева, убереги мою любовь от меня. Я никогда и ни о чем не просил для себя, но теперь молю вас, прошу на коленях, как и положено рабу любви и рабу веры — защитите, сохраните, наставьте на путь истинный! Не дайте мне погубить две невинные души.

День сорок второй.

Я сбежал, как трус. Выпил две порции аконита, усыпив волка на время, и побежал, куда глаза глядят, сквозь лес. Бросился прочь в надежде найти другую жертву своей любви. Хоть что-то, что сможет заглушить пожар в душе. Не дать мне погубить мою единственную и безгрешную, нежную и беззащитную…

Я бродил часами среди чужих домов, среди чужих женщин, коря себя за малодушие, коря себя за страх и презрение к самому себе. Твоя власть безгранична, Мадлена. Как безгранична и моя преданность, потому что ни одна юная дева или спелая женщина не смогли разбудить во мне другой огонь. Не дали искры, не дали покоя. В каждом лице я видел лишь тебя, в каждом запахе ощущал лишь твой, такой родной и свежий, как глоток воздуха в жаркий день. Даже блудницы, коснувшиеся моего тела, вызвали лишь отторжение, пусть ласки их и были умелы. Я позорно сбежал, не дав охладить мои чресла.

Насколько же я твой, Мадлена. Насколько же я проклят.

— Боже… — Гермиона прижала ладонь к губам, едва сдерживая вздох ужаса. Его любовь была… Пронзительной. Болезненной. Насквозь отравленной, и все же он… Страдал. Трусость? Нет, Гермиона не видела в нем труса. Этот незнакомый ей, живший, похоже, еще во времена темного средневековья, мужчина был храбр настолько, что боролся с собой. — Но ты не победил… — догадка сама собой сорвалась с губ, и девушка спешно перелистнула страницу, укрывая за ней собственную боль. Текст был местами смазан, словно на него капала вода с протекающего потолка, подмывая дерганые, неровные буквы.

День сорок пятый.

Будь я проклят, проклят, проклят! Пусть сгорят мои кости, пусть плоть терзают адские псы, пусть земля разверзнется, и я паду к ногам Люцифера. Что угодно, только бы ты больше никогда меня не видела. Только бы больше не страдала. Я трус, одержимый трус, проклятый всеми земными и небесными духами.

— Это не вода, — Гермиона вздрогнула снова и смахнула влагу с глаз ладонью — Это слезы. Твои слезы. Как же ты страдал…

Я не могу заставить себя посмотреть на тебя. Мой волк доволен и сыт, он уснул до полнолуния, и у меня есть всего пара ночей, чтобы быть с тобой только самим собой. Чтобы объясниться. Чтобы попросить прощения в последний раз и уйти, не дав волку вырвать мою жизнь из цепких лап смерти.

Я оступился. Я позволил себе уснуть, и миг этот, когда Морфей укрыл меня своим одеялом, буду проклинать всю вечность, страдая среди грешников. Я выпустил волка, и он с радостью взял контроль над моим бренным телом. Я пришел в себя лишь тогда, когда увидел твои голубые глаза, широко распахнутые, полные слез, мольбы и отчаяния.

И я двигался. Двигался над тобой, двигался в тебе, оставляя метку, заявляя права, мои руки сжимали твой тонкий стан, мои зубы оставляли алые отметины на твоей молочной шее. Мои… волчьи мышцы сокращались рвано и резко, погружая нас обоих еще глубже в этот омут тьмы. И лишь мои глаза, единственное, что еще принадлежало мне, молили тебя о прощении, пока остальное тело обещало тебе проклятие.

Волк сказал, что ты наша. Что теперь ты принадлежишь только нам, и никто более не смеет тебя коснуться. Ты… стая. Наша стая. На краткий миг что-то внутри меня встрепенулось радостно и ликующе, но в следующий миг потухло, рассыпалось пеплом, потому что ты не стая. Ты — пленница, заложница моей страсти и моего порока.

Я не узнаю места, в котором оказался. Волк привел нас сюда и не дал мне увидеть дороги. Запер нас здесь, посреди густого леса и бескрайних полей, и сколько бы я не бежал вперед долгими часами, вокруг нет ничего и никого. Мы словно застряли в лимбе, откуда нас уже никто не выпустит. Счастливый волк, несчастный человек и погубленная душа. Мадлена, если бы я только мог что-то изменить…

Но волк упрямится. Он не выведет нас отсюда. Он не отпустит ни тебя, ни меня. Он сказал, что это… В моем словаре нет слова для того, что он описал. Это не привязанность, это… связь. Такая, какая бывает лишь раз и на всю жизнь. Он сказал, «волчья верность» будет вести нас. Но вести куда? К погибели? Моя милая Мадлена, как мне спасти тебя от самого себя?

День сорок седьмой

Милая Мадлена, я оставляю этот дневник тебе. Не на память, нет, я молюсь, чтобы однажды ты меня забыла. Это мое прощание, моя исповедь и мое признание. Я знаю, что ты не хочешь меня слушать, и не корю тебя за это. Я предал и опорочил тебя, и я не могу отпустить тебя, не могу дать свободу быть с кем-то, кроме… нас.

Я наловил для тебя кроликов, сделал теплую накидку и насолил мяса столько, насколько хватило соли. Я оставляю тебе все, что у меня было и есть, и буду молиться до последнего вздоха, чтобы ты вышла к людям, чтобы ты выжила. Но рядом со мной это невозможно. Я снова и снова буду пускаться в погоню, снова и снова буду возвращать тебя, чтобы снова сделать своей, потому что я не могу этому противиться. Это одержимость, проклятие, злой рок и… благословение.

Я благодарен небесам, что встретил тебя. Что был, хоть и на краткий миг, счастлив и любим. Я проклинаю себя за то, что опорочил это светлое чувство и причинил тебе ни с чем не сравнимую боль. Я не молю о прощении для себя, я молю небеса о милосердии к тебе. Мой путь окончен, и я уйду, забрав с собой это чудовище внутри меня. Только так ты будешь в безопасности. Так ты будешь жить.

Милая, нежная, любимая, светлая Мадлена. Я люблю тебя всю, без остатка. Я у твоих ног, и душа моя, пусть и проклятая, очистится в котлах адских и вернется, чтобы оберегать твой покой, хранить тебя и защищать. Пусть моя гибель станет началом твоего счастья, любовь моя.

Навеки твой, навеки проклятый,

Навеки любящий и верный,

Твой Шарль Розье.

— Нет… — Гермиона отложила страницы и отчаянно растерла глаза ладонями — Нет, нет, пожалуйста, нет! Это то, что их ждет? То, что сжигает проклятого егеря изнутри? То, о чем он так пытался сказать, но облек слова в загадку? — Проклятие! Гермиона вскочила на ноги и принялась мерить комнату шагами. Этого не может быть, просто не может быть. Этого не было ни в одной книге, но… Римус и Тонкс. Он не отпускал ее. Она не сопротивлялась. Но… они любили. Она же никогда не сможет полюбить этого, это… — Чудовище! Глаза заволокло пеленой, в ушах низко загудело, мир сделал кульбит и она упала на колени, вцепившись пальцами в волосы. — Нет! Нет! Нет! Он бы хотел что-то изменить. Он тоже страдает. Они оба страдают, оба заперты, каждый внутри своей клетки. И ключ, заветный ключ к свободе есть у каждого, вот только он не откроет дверь первым. Он ее не освободит. Значит, дверь откроется лишь ей. Гермиона взвыла в голос. Хрипло, отчаянно, сгибаясь так, что позвоночник жалобно захрустел. Сжалась в комок, баюкая собственную невыносимую боль. Принимая, наконец, то, что так отчаянно пыталась отложить, отсрочить на многие годы. Принимая поражение. Она бы прокляла его напоследок, вот только… он уже проклят. И проклял ее. Она никогда не будет свободна, пока жив он. Он никогда не отступит, пока жива она. И она знала лишь один способ защитить тех, кого любила.