Восстать из пепла

Ты и не вспомнишь Все чувства проходят Ничто не вечно под луной В старости даже Я буду рядом, чтобы напомнить Моя любовь к тебе — вечна Queen — “Love of my life” Прошелестела ядовитая зелень каминного огня, и Лили в несколько прыжков оказалась посреди кухни — с горящими глазами и искажённым лицом, словно только что совершила побег. Сириус отложил шахматы, в которые основательно продул Блумсу несколько секунд назад, и понял, что дело дрянь. — Что случилось? — он поднялся. — Что-то с Молли? Ей стало хуже? Чувства бушевали в сердце несдерживаемым потоком адского огня. Лицо Лили наливалось краской с каждой секундой всё сильнее. Первые секунды она его даже не слышала, а затем устремила на него взгляд и уставилась в пол, как если бы пыталась найти укромное место для раздирающих чувств. — Да нет, как раз наоборот, — сказала она, её лицо прорезала язвительная насмешка. — Ей стало лучше. Настолько лучше, что она в состоянии говорить и вновь читать мне часовые нотации о моём ужасном поведении! Можешь себе это представить? Неделю назад она была одной ногой в могиле и благодарила меня за лекарства, на которые у них нет денег, но, стоило ей выздороветь, я вновь стала самым ужасным человеком на планете! Сириус, помолчав, отрешённо отвел волосы со лба и спросил — с предвкушением худшего, разумеется: — Что она в этот раз тебе сказала? Она сомнительно смолкла. Обернулась на Блумса, даже не пытавшегося делать вид, что не слышит их, а вовсе наоборот, и снова спрятала взгляд, полный досады и готовности к сиюминутному противостоянию с неизвестным. — Я рассказала всем, что мы уезжаем в Париж. Никто даже поздравить толком не успел, тётя Флёр лишь начала говорить о том, как это всё чудесно, и что мы могли бы наведаться в гости к её родителям, но тут… тут, видимо, бабуля пришла в себя, и поспешила огласить своё мнение, которое, конечно же, всем так интересно! — последняя фраза так и кишела нескрываемым сарказмом. — Вся Нора ходила ходуном — даже Рем и Тео на втором этаже проснулись, Виктуар и Роза побежали их успокаивать, а она всё кричала и кричала, как в припадке, а я и слова не могла вымолвить… Она качнула головой, пытаясь отвязаться от навязчивого крика, до сих пор стоявшего в ушах, разгневанного лица и запаха лекарств. — Что она кричала? — вкрадчиво, размеренно спросил Блэк, но Лили было трудно обмануть ложным спокойствием. Она кожей чувствовала его внутренние метания и желание подорваться с места и устроить у Уизли настоящий дебош. — Я не запомнила, но мне пришлось узнать о себе много нового. Я-то уже начала думать, что она смирилась… а оказалось, что, по её мнению, я просто девица лёгкого поведения и у меня проблемы с головой, раз я позволяю себе так поступать, и ты… меня используешь, потому что тебе больше заняться нечем, и на самом деле я тебе не нужна… Она была права: Сириус подорвался. Но она успела остановить его на полпути к камину, да и Блумс быстро сориентировался, прекрасно оценивая взрывной характер друга. Блэк гневно отмахнулся от него и двинул кулаком по столу. — Она совсем ума лишилась! Как только она посмела с тобой так разговаривать? Что у неё, на старости лет совсем совести не осталось?! Будь она здоровее… — он шумно выдохнул несколько раз, его лицо выражало такое негодование, какого Лили прежде не видела. — Она вообще подумала, кто бы её выхаживал, не будь тебя рядом? А? Стало быть, это её благодарность? — Стой, Сириус, перестань! — она отобрала у него кувшин с летучим порохом, Блэк раздражённо опустился на стул и откинул голову назад, не спуская с неё взгляда. — Этому конец, понятно? Больше я не вернусь. Она заявила, если я не послушаю её и продолжу встречаться с тобой, то она не позволит мне впредь пересечь порог их дома. В общем, с этим покончено, — язвительно, но и горько тоже отметила Лили. — Не думаю, что я много от этого потеряю. Она поправилась — вот и славно… больше ничто не заставит меня туда возвращаться. Её никогда не принимали, ну и что с того? Отношения с Уизли давно трещали по швам, словно карточный домик — стоило ожидать, что в один прекрасный момент они наконец-то рухнут. Бабушка, может, и не обязана была её любить, но Лили не сделала ничего, чтобы её так сильно ненавидели. «Извини, дядя Билл, — подумала Лили. — Но в этом моей вины точно нет». Будь он рядом, он непременно бы её поддержал. Эта мысль принесла неожиданное облегчение: будто лёгкое прикосновение, или дуновение ветерка, которого никто, кроме неё, больше не чувствовал. — Ирония в том, что она, возможно, даже никогда не поймёт, чего лишилась, — сказал Сириус, внимательно за нею наблюдавший. — Я же говорил тебе: однажды ты сама поймёшь, что они тебя никогда не заслуживали. Это не стоит твоих сожалений. Палочка сделала изящный плавный взмах. На стол рядом с ней, чудом сотворённый из чистого воздуха, опустился букет белых лилий. Не успела Лили перемениться, послать ему улыбку, прижав букет к себе, как их прервало мрачное покашливание. Блумс прикрыл дверь кухни, словно опасаясь ненужных ушей, в том числе и портретных. — Это всё, конечно, очень хорошо — каникулы в честь Рождества, Лестрейндж заперся в своей норе, вы уезжаете в свадебное… то есть, просто в путешествие, — они дружно закатили глаза — бороться с его двусмысленными шуточками было бесполезно, — но не забывайте, всё это счастье относительно временно. Лестрейндж уверен в том, что его в любой момент могут убить, потому и не рыпается, но он не всегда будет таким добрым. Рано или поздно он перестанет сдерживать свои дурные наклонности и снова начнёт террор. Нам нужно добыть настоящий Клинок и покончить с ним раньше, чем он призовёт своих новых друзей и покончит с нами. Несмотря на протесты Лили, она всё же сошлась с Сириусом во мнении, что о Клинке Смерти стоит рассказать хотя бы Блумсу, Джеймсу и Марион. В конце концов, они держались вдалеке от школы, и вряд ли Лестрейндж жаждал с ними личной встречи. — Каких ещё новых друзей? Ты что-то узнал? — встрепенулась Лили. — Он собирается призвать новых сторонников? Генри дёрнул плечом. Его лицо, волевое, вовсе не лишённое мужественной привлекательности, слегка скривилось. — Ходят разные слухи. Стражники шепчутся, студенты подхватывают, в общем, в волшебном мире везде есть уши, — доверено ответил он. — И тут не то, что сторонников — он хочет призвать весь волшебный мир и не станет ограничиваться только Великобританией. И, я слышал, некоторым по душе его идеи о процветании и мировом господстве. Лили опустила голову. В мире сотня тысяч волшебников, скольких из них он сумел заинтересовать? Четверть? Половину? Большее число не удивило бы. Как это свойственно Лестрейнджу: играть на человеческих слабостях, словно на струнах скрипки. Жажда власти и величия — один из главных пороков человечества, который, видимо, рано или поздно превратит землю человеческую в ад на земле. — Да кто станет его слушать? — ввернул Сириус небрежно. — Кому он, собственно, нужен? Злобным маглоненавистникам, желающим превратить мир маглов в пыль под своими ногами? Расисты всегда были трусами. Вспомнить историю… — Вот когда вспомнишь, тогда и поймёшь: трусы-маглоненавистники умеют показать себя во всей красе, когда объединяются под стягом одного лидера. Вспомни Волдеморта, и Гриндевальда, что был до него… — Да, но мир изменился. — Мир, может, и изменился, только люди остались прежними. На десятерых волшебников приходятся как минимум трое, ненавидящих простаков всей душой и презирающих полукровок и маглорождённых не меньше. Для них магловская кровь — зараза, неизлечимая болезнь даже хуже чумы и лепры. Представь, если все эти психи съедутся сюда со всего света, разгорячённые идеями господства и унижения! Какая страна первой пойдёт под раздачу? — горячо спросил Блумс и, поймав ответ в их глазах, хлопнул в ладоши. — То, что устроили в Лондоне Орки, не пойдёт ни в какое сравнение с их предстоящими планами, так что… так что чем скорее мы найдём этот Волшебный меч… — Клинок Смерти. — Ну да. Чем раньше мы его найдём, тем лучше. Иначе… Он сделал взмах, и с шахматной доски съехали, как одна, все белые фигуры. Все до одной — воины-пешки, конь, слон, ладья, ферзь выкатились на стол бесполезной кучей. Одна фигура едва не скатилась на пол, но Лили успела её поймать. Этой фигурой оказался белый король. * * * Путь из Англии во Францию стоял через пролив Ла-Манша. Был невозможный холод, бушевали яростно ветра только наступившего января. Ла-Манш растягивался во весь горизонт, как необъятная лента воспалённых синих вод, неизмеримая для человеческого глаза. Лили смотрела вниз, в белизну разбушевавшихся волн, жадно, насыщаясь новыми впечатлениями, от восторга порой забывая держаться за Сириуса. У них обоих захватывало дух. Хотя до воды было далеко, их охватывало чувство утопающих, потерявшихся в грандиозном пейзаже синих-белых-голубых красок. — Наверное, было бы легче поехать в Париж через подземные линии. Я слышала, из Лондона по евротуннелю ходят автобусы! Но это было бы скучно, правда? Сириус, окоченевший от холода даже под Согревающими чарами, рассмеялся, и Лили с приливом нежности обняла его ещё крепче. Они выбрались на сушу скромного портового городка Гавр и принялись изучать карту. Французы бросали на чужаков любопытные взгляды, некоторые даже приветствовали, привычные к туристам, на ломаном английском. Пожилая супружеская чета, услышав, что они едут в Париж, посоветовала наименее затратный по времени путь; Лили прочертила его на карте ручкой, и они снова отправились в дорогу. Париж встречал гостей дружелюбным солнцем и мягким, будто весенним, тёплым ветром, который приятно обдавал кожу и трепал волосы невидимой рукой француженки-кокетки. Лили часто оглядывалась по сторонам, впитывая в себя дух новой страны. Париж походил на Лондон, как на любой другой столичный европейский город, и в то же время разительно отличался от него. Те же мощёные улочки скромного опрятного вида — но, однако, оживлённые кричащими вывесками, торговцами и бродячими музыкантами, те же стройные ряды зданий в стиле классической архитектуры, неброские, но не лишённые вызова, утончённости и французского романтизма. По улице струился непревзойдённый запах хлеба из булочной на углу, из заведения с красно-жёлтой надписью «Chocolaterie» звонкой порхающей бабочкой доносился горьковатый и очаровательный аромат шоколада, корицы и сливок. — Шоколадная, — заметил Сириус и с наслаждением вдохнул. — Давным-давно, когда приезжал во Францию, я бывал в такой же. Нигде нет такого же горячего шоколада. Пойдём, мы должны немедленно там побывать. Ты вся холодная, как сосулька, — заявил он, и, пресекая поток возражений, поцеловал её в нос. Она никогда не видела такого великолепного обилия сладостей и десертов: на тёмно-золотых витринах восседали шоколадные пралине, аккуратные стопки воздушных вафель с начинкой из сливок, слоёные тортики в карамельной глазури, суфле с ягодами, миндаль в белом шоколаде и печенье из фундука, обсыпанное кусочками шоколада, пирамидки трюфелей и марципановые конфеты на маленьких аккуратных тарелочках... А запах… запах стоял невообразимый, помещение окутывал целый коктейль всевозможных ароматов — фруктовых, ягодных, сливочных, ореховых — они были настолько явные, чувственные, что, казалось, протяни руку — и непременно их коснёшься. Объятия запахов обогрели путников, словно тёплое покрывало. Молодая хозяйка подвижно раскладывала сладости на прилавке и, заметив их, радостно бросила: — Salut, mon amie! Co ma sa va? После короткого ступора и неловкого смеха Сириус выдал: — Добрый день. Мы англичане. Надеюсь, это не помешает сделать заказ? Продавщица рассмеялась и в мгновенье пришла в себя — в английском, к счастью, она немного разбиралась. Через десять минут им подали два горячих шоколада, украшенных щедрой порцией взбитых сливок и трубочками корицы, два пирожных с миндальным кремом и увесистый пакет сладостей, тщательно расфасованных по аккуратным коробочкам и перевязанных ленточками. Напиток и вправду оказался изумительным — обволакивающе-густой, обжигающий рот терпкой сладостью и лёгкой горчинкой специй — вот же какой он на вкус, настоящий шоколад! Лили отпивала с ленью, чтобы растянуть удовольствие. Тело погорячело, кровь разогналась, разрумянились щёки. Она откинула лицо, закрыла глаза и в короткий миг оказалась снова дома. Сириус, чуть прищурившись от удовольствия, внимательно исподволь за ней наблюдал. — Знаешь, что я хочу сделать больше всего на свете? — Что же? — Поцеловать тебя. Она улыбнулась, приникла к его шее, чуть касаясь потеплевшей кожи, и прошептала: — И что же тебе мешает? Ответ не заставил себя ждать, и его голос пронизывал тело сладостью мёда: — Что если я начну, то уже не смогу остановиться. В гостинице недалеко от величественного здания Лувра их уже ждал портье со смешным англо-французским говором и закрученными кверху усиками. Музей они и решили посетить первым — закрывался он поздно, они бы вполне успели обойти огромные королевские залы за один вечер. Через час насыщенных сборов Лили Сириус, от тоски даже зачитавшийся парочкой бульварных романов из небольшой библиотеки в гостиной, нетерпеливо отбросил книги и громко поинтересовался: — Могла бы предупредить, что планируешь собираться до самого утра. Может, мне пойти поспать? — Подожди, мне нужна всего минута! «Женщины», — обречённо пробормотало что-то внутри. Блэк несчастно вздохнул, прося судьбу над ним смилостивиться. — Ты уже это говорила. С того момента прошло полчаса, — отрапортовал он. — Ты что, ведёшь учётную книгу? — Мерлин, когда же это всё закончится… Предупреждаю, Лили, если ты не выйдешь в течение двух минут, я использую самое тяжёлое оружие из своей артиллерии. Я начну петь, — с угрозой сказал он. — О, нет, только не это! Ты просто злодей, — раздался звонкий смех, за который можно было всё в мире простить. Сириус устало откинулся назад, думая про себя: как же это у неё выходит? «Женщины», — снова подсказал услужливый голос в голове, и с ним было сложно не согласиться. Все женщины — ведьмы. Но его собственная ведьма самая необыкновенная из всех, и, когда распахнулась дверь, он имел возможность вновь в этом убедиться. Она лишь взмахнула гривой кудрявых волос, лишь посмотрела на него — с вызовом, призывом к противостоянию, лишь растянула красные губы в скромной улыбке обольстительницы — и Сириус почувствовал, словно падает куда-то вниз, не имея ни шанса на спасение. Лили не затруднила себя вопросом, нравится ли ему — она всё прочитала по глазам и откровенно наслаждалась воспроизведённым эффектом. Жестом кокетки осмотрела себя в зеркало, тряхнула кудрями — в контраст волосам белое платье, открывающее ключицы. — Идём? — ухмыльнулась она. — Или ты так и продолжишь на меня пялиться? — Я не против делать это всю жизнь. Уже смеркалось, но сияющий золотым светом в глухих сумерках дворец Лувра, напоминающий грандиозную египетскую пирамиду, так и манил к себе гостей. * * * Лондон и Париж разделяли всего несколько часов пути, однако отличия между сердцем Англии и сердцем Франции были столь разительными, что можно было подумать, будто они находятся на противоположных краях света. После подавляющей серости и скучности малой родины любой англичанин, который пересёк воды Ла-Манша, наверное, чувствовал себя чужаком в этом странном городе свободолюбия и мятежа. Лувр оказался прекрасен в своём королевском великолепии — без прикрас можно было назвать его самым большим сокровищем семнадцатого века. И, разумеется, Лили и Сириус не стали останавливаться на посещении самого известного парижского музея и продолжили путешествие по самым известным культурно-архитектурным достопримечательностям. В первый же день они посетили церковь Марии Магдалины на площади Согласия — прекрасно сохранившийся пример средневекового классицизма, посвящённый обезглавленной королеве Марии-Антуанетте. Отправились в Люксембургский дворец — резиденцию некогда царствовавшей династии Бурбонов, пышную и властную, под стать королям. Застали известнейшую площадь Бастилии, обилующую французами — как оказалось, там проводилась профсоюзная демонстрация в рамках народного протеста. Изобилие исторических мест ждало их на острове Сите на берегу быстротечной Сены: Собор Нотр-Дам, Дворец Правосудия, дворец Консьержери — бывший королевский замок и одновременно тюрьма… Совсем скоро многочисленные места посещения сменялись один за другим с ошеломляющей скоростью, словно кадры фотоплёнки: университет Сорбонны, собор Сакре-Кёр, Сады Монтессака, кладбище Монпарнас, Музей Орсе, Большой и Малый дворцы… — Мне кажется, я попала в какой-то сказочный мир, — призналась Лили на пятый день поездки. Её голова после постоянных путешествий была перенасыщена новыми впечатлениями и открытиями. К концу дня она сильно уставала, но эта усталость была приятной, расслабляющей, и вызывала лишь улыбку — как всегда после приятного времяпровождения. — Наверное, лишь когда попадаешь в новый город, начинаешь понимать, сколько всего на свете ты ещё не видел… Сириус, с удобством устроившись у неё на коленях, пролистывал кадры фотоаппарата: фотографий хватило бы на десяток альбомов. Сегодня они в числе группы англичан путешествовали по Луаре, изобилующей множеством старых дворянских усадеб: туристический речной трамвайчик останавливался у каждой — их оказалось больше десятка — и гид на разговорном английском повествовала историю постройки замка, знаменитых жильцов и трудностях реконструкции. Лили обходила их вдоль и поперёк. Ей чертовски нравилось пробовать историю на вкус. И, пожалуй, она бы вовсе не отрывалась от этого занятия, если бы не приходилось каждую минуту оттаскивать Сириуса от какой-нибудь бойкой иностранной девицы, ищущей приключений. — Да я даже не понял, что ей от меня нужно! — оправдывался он перед гневной Лили после того, как на него набросилась с объятиями знойная итальянка. — Лопотала что-то на своём родном, накинулась, будто съесть хотела… я же не в курсе их южной культуры, может, они там все людоеды… Лили не пришлось на него долго дуться. Уже через пару часов Блэк отгонял, как голодных собак, пару симпатичных французов, весьма заинтересовавшихся её женским обществом и приглашавших «посьидьеть в кондитьег'ской» в предместьях Монмартра. — Ты что, издеваешься? Никуда бы я с ними не пошла! — возмутилась Лили в ответ на оскорблённые обвинения. — Неужели? Со стороны казалось наоборот! Ты с ними так флиртовала… — Ни с кем я не флиртовала, мы просто разговаривали! Не сходи с ума! Но он всё равно сходил, и следующие пару часов после таких размолвок одинаково обиженные и оскорблённые они друг с другом не разговаривали — а после мирились так же резко, как и ссорились. Но эти размолвки не составляли и малой части всего путешествия. Сотня забавных случаев произошла в первые дни знакомства с Парижем — как у всех туристов, не знающих языка, не знакомых с негласными традициями чужой местности. Но Лили, обосновавшись, быстро привыкла к новому менталитету, Сириус — тот и вовсе почувствовал себя как дома, без проблем отшучивался радушным французам на их собственном языке и учил её саму понимать и как следует говорить. До этого у неё и мысли не было, что Блэк неплохо в этом разбирается, а сам он — по скромности, очевидно — об этом ни разу не упоминал. Когда она спросила, откуда у него столь глубокие познания, он беспечно отвечал: — Моя тётка Друэлла, жена дядюшки Сигнуса, была чистых кровей француженкой. Учила дочерей родному языку, нас с Регулусом эта участь тоже не обошла стороной. Кстати, как бы я ни противился, это умение оказалось полезным, когда мы оказались во Франции впервые. Я сбежал от матери в поисках Эйфелевой башни и в итоге едва не запропал в районе Монмартра! Лили рассмеялась: — Но Эйфелева башня почти в самом центре, а Монмартр — на краю города! Видимо, с языками у тебя дела обстоят лучше, чем с географией! — Зато я прогулялся по городу и духовно обогатился. Регулус чуть ли не слезами обливался от зависти — обиделся, что я не взял его с собой, — заметил он, горько хмыкнув и уставившись куда-то в сторону. Она вопросительно приподняла брови. — Ну, в том возрасте мы уже начали отдаляться друг от друга. Я поступил на Гриффиндор, а он… он с удовольствием позволял маменьке вешать ему на уши лапшу про превосходство чистокровных и всем своим видом давал понять, какой факультет выберет… Конечно, мы перестали быть лучшими друзьями. Лили немного помолчала, сомневаясь, стоит ли высказываться по этому поводу, но всё же решилась. — Я не понимаю этого. Сириус оторвался от путеводителя для туристов, которым небрежно прикрывался последние две минуты, и посмотрел на неё, прижавшуюся к его плечу. — Чего? — Ну… Вы же были братьями, но выбрали такие разные пути. Неужели он настолько был подвержен влиянию вашей матери, что решился стать Пожирателем смерти ради её глупой идеологии? — Ты не совсем понимаешь, каково было родиться в чистокровной семье в те времена. Тебя никто не спрашивал, хочешь ты подчиниться установленным порядкам либо же нет — просто обязывали, и всё. Все отпрыски нашей семьи воспитывались в ненависти к маглам, а ненависть она как… яд, наверное, и любой, кто обзаводился потомством, обязывался передать эту ненависть своим детям. Мало у кого хватало мозгов увидеть, какая это блажь. — Но ты же увидел! Почему Регулус не смог? Твоему влиянию он не поддавался? — Моему влиянию? — переспросил он и едва сдержался от смеха. — Я никогда не был примером для подражания, во всяком случае, для него. Тем более, он отправился на Слизерин, в самую гущу маглоненавистников, где новые дружки ему окончательно промыли мозги… Я любил его, этого маленького идиота, — в этот раз он не отвернулся, смотрел ей прямо в глаза — словно доверял им важную душевную тайну. — Предпринимал глупые попытки перетащить его на верную сторону, писал ему, караулил на Гриммо, надеясь выловить… И в тот момент, когда я уже готовился сдаться, именно в тот самый момент — я узнал, что его убили. Якобы он пытался соскочить с дел и получил Убивающим в лоб… Представь себе, я сорок лет считал своего брата глупцом и трусом, а он, оказывается, на самом деле пожертвовал собой! Его ненависть к самому себе висела в воздухе. Лили аккуратно, словно в боязни потревожить, отвела с его лба непослушную прядь. Она, конечно, знала эту историю. — Когда ты узнал правду? — Когда вернулся. Гарри рассказал. Лили решила, что настал её черёд поделиться тайной. Она рассказала ему, как встретила Регулуса год назад, как сначала приняла его за самого Сириуса, и о том, как он помог ей вернуться обратно к жизни после мучений витиума. Блэк слушал, не перебивая, а в конце — улыбнулся, для приличия снова назвал братца идиотом, и разговор окончился на гораздо лучшей ноте, чем начался. Вечером последнего дня они решили отложить дальнейшие приключения и немного отдохнуть от шквала впечатлений за парой бокалов вина на Эйфелевой башне. В одиннадцать вечера вход на башню закрыли, Сириус, гонимый авантюризмом, провёл Лили мимо охраны, и вместе они прорвались на самый верх грандиозного сооружения. Они миновали кафетерий и прошли на переднюю площадку, где открывался грандиозный вид на панораму. Взмахом палочки был создан круглый столик и стулья, на железных периллах переливалась, словно отражая небесные светила, огоньки свечей. Лили накинула пальто на спинку стула. Холодный воздух был ей не страшен — жар собственного тела спасал гораздо лучше Согревающих чар. Опёршись о железные перилла, она смотрела на ночной город с высоты птиц. Душа вдруг затрепетала, взметнулись в ожидании полёта невидимые крылья за спиной — на мгновенье она даже ощутила тёплый взмах, обдающий распущенные волосы… — Посмотри, как здесь красиво! Хочется расправить крылья и взлететь до самых небес! — Тебе не холодно? — поинтересовался Сириус, как бы невзначай коснувшись обнажённой руки. — Нет. С тобой нет. Ты теперь всегда такой тёплый… — заметила она с лёгкой и хитрой улыбкой и взяла его ладонь в свою. — Раньше твои руки всегда были холодными. — Да, знаю. Специфика долгого общения с дементорами, понимаешь ли, — выдал он то ли серьёзно, то ли насмешливо. Чёрные волосы трепал неустанный ветер. Блэк тоже снял верхнюю одежду и закатал рукава рубашки, словно они ему чем-то мешали. — Слышала, что многие замки строятся на костях? Азкабан построен на человеческих страданиях. Он высасывает из своих узников всё, оставляя за собой только холод, страх и смерть, и избавиться от них не так просто. Я, например, сумел почувствовать тепло только когда… Блэк обнял её сзади, накрывая её голые плечи руками, а шею — дыханием. Лили окунулась в жар его собственного тела, зажмурилась, чувствуя, как внутри всё затрепетало в ответ. Напряжённо застыли пальцы, желая коснуться его, покрылась мурашками кожа в ожидании ответных прикосновений. Глаза хотели видеть его лицо, уши ловили каждый его вдох и выдох, хотя собственное дыхание заходилось в исступлении, раздираемое противоречиями. Но Сириусу, в общем-то, было плевать на все её противоречия. Он отвёл волосы с её плеча и коснулся горячими губами шеи. Жар, пылкость и бесстыдство этого поцелуя вспыхнули невидимым суматошным огоньком и достигли самого её сердца. Лили отдёрнулась — ненароком, повинуясь первому порыву, но Сириус не отпустил бы её, даже если бы она всерьёз решилась сбежать. — Наверное, это ты меня отогрела. Исцелила, — прошептал он. — Я? Исцелила тебя? — Конечно. Ты исцелила меня своими ведьмовскими чарами, как может быть иначе? Она ощутила его пальцы на животе и поняла, что сбежать ей не хватит смелости. Что говорить, её не хватило, чтобы просто пошевелиться. Ему не стоило говорить, чего он хочет — она знала это всегда. Читала в глазах, в каждом взгляде в свою сторону, в хрипловатом голосе, похожем на шелест листвы, и прерывистом дыхании, в котором всё чаще чувствовался дым сигарет. Почему он курил? Дурная привычка? Попытка укротить нервы или… самого себя? Он обещал бросить и бросил, но без сигарет легче отдавался другому соблазну. Блэк был спокойным, гладил неспешно голую кожу, согревая. Она уже успела замёрзнуть — так окоченела, наверное, кровь в жилах. — Завтра наше путешествие будет окончено. Мы провели с тобой столько времени наедине… Мне кажется, я готов прожить так всю оставшуюся жизнь. Где угодно, без разницы, — он махнул рукой на огни города, — Лондон, Париж, Люксембург, Берлин, да хоть Сидней или сердце Африки. Какое угодно место, лишь бы с тобой. Почему ей вдруг стало так жарко? Почему кровь, застывшая льдом, вдруг снова обожгла кости и разлилась по телу, словно кипяток? И почему из горла, в такой важный момент откровения и признания, не может вырваться ни единого слова, да и сердце, вторя, упорно молчит? Любовь моей жизни — мне больно, Мне сердце разбив, ты уходишь Любовь моей жизни — взгляни… Нет, не может же она молчать! Не может просто смотреть на трепещущий в лунном свете Париж, теряясь в объятиях, романтическом полумраке, застывшей и безжалостной песне Фредди Меркьюри. Не может прижиматься к телу, готовому укрыть от любой беды, и вслушиваться в его дыхание, делая вид, что ровным счётом ничего не слышала! — Сириус… — чтобы произнести это, ей понадобилось собрать в кулак всё своё мужество. Но на большее его уже не хватило, и она с горечью сжала его ладонь, пытаясь донести то, что словами не могла выразить. Он отпустил руку Лили. Париж с его грандиозными пейзажами вдруг потерял для неё всё своё очарование. — Ничего. Я понимаю, — услышала Лили горький, слабо улыбающийся голос. Но у неё не хватало сил даже обернуться, стыд не давал посмотреть ему в глаза. — Я всё понимаю, Лили. Даже лучше, чем ты можешь себе представить. Помнишь, ты говорила, что привыкла быть одиночкой? Я думаю, ты не к одиночеству привыкла, а к свободе. Ты не хочешь зависеть от другого человека, следовать чьим-то желаниям и жить вразрез своим представлениям о жизни. Я люблю тебя и люблю это в тебе. — Я бы прожил хоть тысячу лет, лишь бы только ты была рядом. — Сириус обернулся. В его лице сияли отголоски далёких уличных фонарей и горящих витрин, но глаза оставались такими же тёмными, как воды ночной Сены. — Мы с тобой не меньше других заслужили долгую счастливую жизнь. Но я знаю, что пытаться приковать тебя к себе то же самое, что обрывать крылья птице. Ты хочешь <i>летать</i>. Свобода — часть твоей природы, я не стану этого у тебя отнимать. Лили отвела взгляд, ведь в её собственных глазах стояли слёзы. Сириус улыбнулся — она не могла знать, видел ли он — и сказал: — У нас двоих будет целая жизнь, но лишь когда ты сама этого захочешь. Когда точно будешь уверена, что это сделает тебя счастливой, ты можешь сказать мне. Остаток вечера они провели в полном молчании. На Сириуса Лили не могла даже смотреть. Он преподнёс ей такой подарок — Франция оказалась маленькой вечностью, разделённой на них двоих. Почему, ну почему всё должно было закончиться именно так? Почему она вечно всё портит?! Он сказал, что любит её. Больше того — готов провести с ней остаток дней и навсегда быть рядом. Он хотел быть с ней всю жизнь и не представлял для себя другого, так глубока была его привязанность и преданность, что ему не страшно было променять на Лили свою собственную свободу. Но ведь он не знал, как повернётся их жизнь, какие тяготы могут встать на их пути, и всё равно смотрел в будущее с уверенностью, что у них всё будет хорошо. До самого утра Лили терзалась мыслью, почему же, почему она так и не смогла ответить ему тем же? Может, он действительно оказался прав — и если ей вдруг придётся стать перед выбором, свобода или он, то она выберет первое? * * * Бутылка шампанского выстрелила, и под общие радостные вопли пробка врезалась Блумсу в лоб. Хохот Марион и Тома перекрывал красноречивые ругательства, которыми мракоборец щедро покрывал сноровистого Джеймса Поттера. Лили отряхнулась от очередной порции конфетти, которыми маленькие феи щедро обсыпали всех гостей. — Восемнадцать лет бывает лишь раз в жизни, Лили, — сквозь общий гомон важно пытался донести Тедди. — Я думаю, что… — конфетти угодили ему в рот, и, в общем, на этом первая попытка сказать тост закончилась. Он откашлялся, принял стакан воды от заботливой жены и продолжил — для большей официальности он поднялся и поднял полный бокал. — Так вот. Восемнадцать лет бывает раз в жизни. Конечно, как и девятнадцать, и двадцать, и тридцать пять… — Мы проживём сто пятьдесят, прежде чем ты перейдёшь наконец к главной мысли, — пробубнил Блумс, отбирая у Тома свой бокал. — А ты пей поменьше, может, и триста проживёшь, — парировала Марион. Кухня вновь потонула в дерзкой пикировке двух слизеринцев. Волосы Теда налились красным, в цвет спелых помидоров, но он и не думал сдаваться: взмахнув, первым делом, палочкой, он заставил их замолчать, а затем продолжил свой серьёзный поздравительный монолог. — Обычно я не произношу тостов и всячески избегаю такой чести в любой праздник, но в твой День рождения не стану упускать такой возможности. Жаль, что мы празднуем таким небольшим составом, и жаль, что рядом с тобой сегодня нет твоего отца и брата… более умного брата, чем этот, — пробормотал он, когда Джеймс попытался умыкнуть под стол полную бутылку, и все засмеялись. — Но, я думаю, точнее, я постараюсь сказать тебе то же самое, что сказал бы Гарри, будь он здесь. Я помню тебя младенцем, помню маленькой девочкой, которая вечно таскала сладости и книги. А теперь я вижу перед собой потрясающую девушку, которая, я уверен, спустя много лет превратится в не менее потрясающую женщину. Жизнь преподнесла тебе много неприятных сюрпризов, но ты сумела устоять и с достоинством перенести все испытания на своём пути. Твоя сила духа и твоя безрассудная смелость достойны глубочайшего восхищения. Ты прекрасна, Лили. Выпьем за тебя! Бокалы поднялись вверх, знаменуя момент торжества. Лили быстро-быстро заморгала, надеясь, что никто не увидит её слёз. О, нет, только этого сейчас не хватало! — Да, мать вашу! — пьяно выругался Блумс и ударил себя по рукам. — Чёрт бы меня побрал, но пусть она всегда остаётся такой, какая есть! Лили, не ожидавшая этого от себя, захохотала почти истерическим смехом вместе со всеми остальными и заявила, что будет напоминать ему об этой фразе всю оставшуюся жизнь. Раздался дружный звон стекла, выражающий абсолютное с ним согласие. Поначалу у неё не было совершенно никакого желания и настроения праздновать этот день, но выяснилось, что её выбор никакой роли не играл. Её желания не спрашивали. Ей просто готовили сюрприз: накрытый стол, гигантские поздравительные открытки, пирамида подарков у окна, ворохи блестящих украшений, в которые обернули кухню ещё до самого их приезда из Парижа. А теперь, глядя на близких и дорогих людей, собравшихся ради неё, она не испытывала ни малейшего сожаления по этому поводу. Джеймс, уже начавший тихонько пошатываться, вскочил на стул и выдал величественное: «Во имя моей любимой сестры, объявляю танцы!». Его призыву поддались многочисленные парочки. Блумс с чего-то решил пригласить Терезу (Марион самоуверенно похмыкивала им вслед), Лана, не спрашивая ничьего мнения, потащила за собой яростно сопротивляющегося Дика. Лили, проводив Флёр и Доминик — они уже слишком переутомились и спешили к Молли — вернулась на своё место: Сириус проявил удивительный такт, не став ей надоедать, и пригласил Мэри. Украдкой, подобно учуявшей добычу лисице, к ней подобралась Марион и заговорщически подмигнула. — Кажется, именинница сегодня не слишком расположена к пышным торжествам. — Она бросила на Блэка оценивающий взгляд. — Мне казалось, Париж заставляет сердца влюблённых трепетать, а не ссорит их. Немногим удалось заметить их отчужденность после поездки. — Мы не в ссоре, — сказала Лили, ни разу не усомнившись, что не соврала. — Тем не менее. Со стороны кажется, что между вами пробежала пара-тройка кошек. Хм, так говорят маглы, пытаясь сказать, что люди в чём-то не нашли взаимопонимания, — мгновенно разгадала Марион. Лили приподняла губы в намёке на улыбку, однако вышла лишь некая вялая и не слишком уместная пародия. В Сириусе понимания было более чем достаточно, во всяком случае, больше, чем в ней самой. Он считал, что для неё свобода дороже него… внутри всё протестовало, упрямо бунтовало перед его словами. Она слышала трепетный несогласный стук сердца, твердила, что это неправда, неправда, неправда, но, вот беда — не могла найти слов доказать его неправоту. Может, это потому, что он прав? — Дело не во взаимопонимании. Дело, скорее, в выборе. Он определяет всё. — Смотря из чего выбирать. Из мужчин? Тогда выбирай того, кого любишь, — она снова подмигнула и пригубила мысль виски. — Шучу! Вижу, в этом случае ты уже давно определилась. — Определилась. И даже свыклась с мыслью, что после этого часть родственников официально от меня откажется. Ну, по крайней мере, не проклянёт… я надеюсь на это, — отшутилась она, и на языке появилось чувство лёгкой горечи. Лили с непривычкой опустила взгляд на ожерелье и сжала гладкий камень, потеплевший от её тела. Подарок Сириуса. Даже будь это простым стеклярусом, а не сапфиром, для неё бы не нашлось подарка дороже — это намного больше, чем она получила от бабушки за восемнадцать лет своей жизни. Что говорить, она и поздравлений с Днём рождения не передала, но Лили не чувствовала особых страданий по этому поводу. Раздался грандиозный вой и новый взрыв хохота — это Том, изловчившись, умудрился поставить Блумсу подножку. Словно навьюченный бычок, тот принялся выговаривать своё мнение относительно невоспитанности нового поколения и необходимости отправлять избалованных мальчишек в карцер для профилактики. Марион нагнулась ниже, от неё пахнуло огненным виски. — Вы, конечно, можете сколько угодно ходить вокруг да около, но… хм, позволь поделиться женской мудростью, раз уж с сегодняшнего дня тебе официально всё можно, — красные губы разошлись в улыбке. — Нет ни одной проблемы, которую не смогут решить двое любящих людей. — О чём секретничаете? — раздался голос Сириуса. Кажется, его запас тактичности уже исчерпался. Марион без всяких слов мгновенно почувствовала необходимость ретироваться. — Эй, Блумс, хватит выпендриваться! Когда ты уже пригласишь меня танцевать? — грациозно взмахнув подолом платья, она захватила Генри в капкан и сама положила его руки на свою талию. — Аллистер, ты рехнулась! — беднягу от неожиданности чуть не хватил инфаркт, но Марион была безжалостна к его страданиям. Сириус, лениво опершись о стену, наблюдал за ними. — Клянусь Мерлином, когда-нибудь они поженятся. — Если Марион не успеет прибить его сковородкой, то точно, — согласилась Лили. — Интересно, сколько ещё они собираются ходить вокруг да около? Их танец под медленную вальсирующую мелодию больше напоминал волевое противостояние, и Блумс, судя по всему, перед Марион решительно проигрывал. — Сегодня меня здесь не будет. Я переночую в школе. Может быть, после этого ты хоть немного придёшь в себя. Лицо вспыхнуло. — Подожди, я не… — Не нужно, — прервал он. Ему, кажется, никакие объяснение и не требовались. — Всё в порядке. Я не жду от тебя ответа, тем более, ты пока и сама не знаешь, что сказать. С Днём рождения, Лили. Пусть все твои желания в этот день сбудутся. Долгой тёмной ночью Лили терялась в воспоминаниях — как он коснулся, будто отсутствующе, губами холодного лба, как исчез, попрощавшись коротко, в неукротимом пламени, оставляя за собой след невысказанных слов. Он ушёл без ожидания ответа, но ведь ей и правда нечего было сказать, кроме того, что Сириусу и так было известно. Ей бы лечь спать: закрыть окно от завываний ветра и снега, залезть под одеяло, в надежде спрятаться от охладевшего воздуха и унять навязчиво скребущих на душе кошек, да только навязчивые мысли не остановить, не отмахнуться от них веером, как от настырных мух. Не уснуть, когда обрывки тяжёлых фраз таранят кожу. Не уснуть, потому что Сириус где-то далеко абсолютно уверовал в мысль, будто она стоит перед выбором, тогда как выбора этого никогда не было! За последний год они встретили так много препятствий, словно сама судьба отчаянно противилась их сближению. Но она никогда не ставила перед собой выбор — это её пытались заставить выбирать! Студенты и профессора, презирающие их обоих — жалкие попытки остановить их с помощью угроз, грязных слухов, унижений и откровенной травли, директор Бринден, решивший разлучить их, но оставшийся с носом… Попытка Гарри вразумить дочь и его полнейшее поражение. Лестрейндж с его угрожающим ультиматумом убить Сириуса. «Выбирай, либо он, либо твоя семья! Учти, если ты сделаешь выбор в его пользу, можешь никогда сюда не возвращаться! Никогда!». Именно это сказала бабушка в последний раз, когда они виделись. Возможно, он был последним во всей их жизни. Никто не смел ставить ей подобные условия. Никто не смел учить её жить. Никто не смел лишать самого дорогого, что даровала ей судьба, которая никогда не щедрилась ей на подарки. Никто — даже она сама. Лили накинула чёрный халат на холодные плечи и выскользнула из комнаты, стремительно развевая шёлком полумрак пустых коридоров. На Гриммо царила тишина — все обитатели уже видели десятый сон. Она беспрепятственно попала на кухню, остановилась — несколько мучительных секунд сомнений против нарастающего в груди пожара — зачерпнула летучий порох и прыгнула в камин. Стрелки на часах показывали половину второго ночи, но Сириус, как она и чувствовала, не спал: он сидел, уткнувшись в кипу прошлогодних эссе, а ветер и ночная стужа из раскрытого окна трепали распахнутую на несколько пуговиц рубашку и ворох чёрных волос. Лили выбралась из камина, и голые босые ноги обхватил объятиями безжалостный мороз. — Тут слишком холодно, — сказала она. В камине мгновенно зашелестел огонь. Окно затворилось. Распахнулась дверь в тёмную спальню, и на дрожащие плечи легло пушистое одеяло. Лили села, прижавшись к Сириусу, накрыла заледеневшее тело оставшейся частью одеяла. — Вообще-то, я не только это имела в виду. После того, как мы вернулись из Парижа, ты не замечал, что у нас в Англии слишком холодно? Постоянно ветер. Снег. Грязь. Дожди. А иногда и всё сразу. Сириус повёл плечами, посмотрел, не понимая, что она хотела от него услышать. — Наверное. Ты пришла сюда посреди ночи ради того, чтобы поговорить о погоде? — Не только. Край шёлка ненароком соскользнул выше по бедру, оголяя гладкую оливковую кожу. Сириус задержал взгляд. Она сделала вид, будто не услышала судорожного выдоха. — Тогда зачем? — взлохматил Блэк волосы. Лили в первый раз видела, чтобы он так делал. А ещё он явно растерялся — дыхание замедлилось, напряглись отчего-то желваки, а сам он застыл, избегая любого её взгляда. — Ну, даже не знаю. Просто мне пришла одна идея. В следующий раз мы могли бы съездить туда, где всегда лето и солнце, яркие тропические птицы и море с песочными пляжами. Например, на Гавайи. Если мы захотим, — добавила она и положила ладонь на его грудь, — если захотим, сможем даже там остаться. Комнату охватило молчание в тёплом потрескивании огня. С его губ сорвался резкий звук. — Что? — Что? — Лили пожала плечами. — Ты хотел провести со мной всю жизнь. Неужели уже передумал? Ваши настроения меняются по несколько раз на дню, профессор Блэк. Даже вы сами не успеваете за ними следить. Успели найти себе кого-то получше? Прошло несколько секунд, прежде чем холодная тёмная комната ожила, и Блэк обхватил её, крепко прижимая к себе. — А ты не пожалеешь о своём выборе? — Нет, не пожалею. Я знаю, чего хочу, — сказала она и даже не отвела взгляд. Её глаза, её живой трепетный взгляд — в двух дюймах от его, и эта необъятная друг к другу близость ломает, заставляет тело ныть, словно неизлечимая лихорадка. Они просто смотрели друг на друга — два человека, заплутавших в пустыне бессмертного одиночества, лишь несчастные странники, которым посчастливилось добрести до спасительного оазиса и не сойти с ума. Разве смогли бы они, найдя спасение друг в друге, когда-нибудь расстаться? И разве можно хоть минутой больше терпеть это тягостное, тягучее желание в душе и теле, просыпавшееся всякий раз, когда они только друг на друга смотрели? Шанса ответить Сириус не получил. Лили села ему на колени, не спрашивая разрешения. Под тонкий шёлк забрался вероломный неугасимый жар — он был подобен алчным невидимым рукам, в которых Лили, на самом деле, так хотела оказаться. Застыть, как в плену, и позволить творить всё, что вздумается. Пояс халата словно сам собой скользнул по оголённым бёдрам, исчезая тёмной птицей в ночи, она прижалась к его сильному телу, и поцелуй привязал их друг к другу намертво. Блэк не мог сделать ни единого движения. Его лёгкие сжимались от судорожных вздохов, там, где их тела касались — его бил жар, а сердце готово было взорваться на клочья неистового желания. Он прекрасно знал, что, дав себе волю, не сможет остановиться. А Лили — она словно чувствовала это. Чувствовала каждой клеточкой тела, возможно, она даже родилась с этим чувством: что он весь, абсолютно безраздельно, в её руках, и стоит сказать лишь слово… — Прикоснись ко мне, — прошептала она, пропуская сквозь пальцы его волосы. Её глаза горели огнём в этой мерклой темноте. — Прикоснись. Я не кусаюсь. Думала ли она, что он ответит? Что от одних её слов всколыхнётся бурей страсть, стихия снесёт все раздирающие противоречия, и с глаз наконец спадут тени любой неуверенности? Ведьма, чертовка, исцелившая его одинокое сердце, а затем захватившая его так вероломно и безнадёжно, не оставив ни единого шанса и крупицы надежды на спасение. Контроль всегда с трудом ему давался, и Сириус решил твёрдо: в этот раз ей не сбежать. Вот его руки легли на её мягкие полные бёдра, губы припали — жадно — к изгибу шеи. Тонкий халат — сам собой, разумеется — соскользнул с дрожащих плеч на пол, словно ненужная обёртка. А следом, казалось бы, ничего — кроме огненной пропасти, в которую они жаждали сорваться вдвоём. Он подхватил её, укладывая на диван, и сорвался следом. Протяжный вздох Лили потонул в страстном жестоком поцелуе, в алчущих руках, поражающих тело укусами беспорядочных ласк. С головы до ног она тонула в нём, в бесконечных глубинах омута, которые так и тянули её, как утопающую, на самое дно… — Сириус, — звала она так безнадёжно, словно неизлечимо больная на пороге смерти, лишь бы он перестал её терзать, — Сириус, Сириус… Не имя — молитва, просящая о спасении, но кроме этого Лили ни о чём больше не помнила. Только имя. Только его. Ведь в мире никого, кроме него, отныне не было. — Тс-с, тихо, тихо, всё хорошо. Ты моя, только моя, — сказал он, успокаивающе гладя её талию. Под звуки рваного дыхания он покрывал её плечи поцелуями. Лили, одну за другой, расстёгивала пуговицы на его рубашке. В агонии жарких лихорадочных движений и нарастающей страсти они бы никогда в жизни не вспомнили, каким чудом сумели добраться до спальни, ни разу не упав. Ночь была безлунной, но млечный путь скрадывал темноту, и мягкие изгибающиеся силуэты обступал сизый полумрак. Они целовали друг друга под таинственный шёпот догорающих свечей. Сквозь пелену подступившего безумия пришло новое, невероятное чувство священного таинства, как сон, разделённый на двоих. Иначе почему всё вдруг стало столь совершенным? Его губы, прокладывающие в неистовстве дорожку поцелуев на шее, плечах, его руки, со звериной нежностью ласкающие тело сквозь преграду шёлка. Её стоны, срывающиеся с губ так неестественно тихо, пальцы, пропускающие мягкие чёрные волосы с запахом летнего дождя… Сириус отпустил её лишь на минуту. Лили ждала на холодных простынях, наблюдая, словно во сне, как он раздевался. Как стаскивал с себя ненужное одно за другим со своего красивого тела. От желания и стыда вдруг стало жарко, во рту — сухо, в глаза ударила пьянящая дымка. Она всей душой надеялась, что в темноте Сириус не заметил, как порозовели её щёки. — Лили, можно я?.. — Да, — прошептала она, желая и боясь. Мягкие руки коснулись её предупредительно и осторожно, словно боясь сделать больно. Сорочка из шёлка, признак последних приличий и преград между ними, исчезла во мраке, и Лили осталась перед ним полностью обнажена. Песок времени тянулся медленно, неумолимо. Сириус не двинулся с места. Сколько времени он просто смотрел на неё… и сколько она прятала взгляд, боясь встретиться с его? Секунды, прежде чем Блэк очнулся и аккуратным касанием убрал волосы с нагих плеч, затем проскользнул пальцами по изгибам талии и тяжко выдохнул… Лили казалось, что прошла вечность, прежде чем их губы встретились в новом, чистом поцелуе, что полностью обнажил их сердца и души. Она боялась и шевельнуться, словно любое её движение, любое глупо сказанное слово могло разрушить гармонию этих хрупких мгновений. — Ты что? — тихо спросил он, целуя острые ключицы. Его мягкий томный голос был создан для ласк. — Ты прекрасна. Во всём мире нет никого прекраснее тебя. Она обхватила напряжённую шею, прижимаясь так сильно, как только это было возможно, желая хоть несколько мгновений ощущать его всего. Но Сириус больше не мог ждать — это читалось в его глазах. Ничто в мире уже не остановило бы его рук, беспорядочно блуждающих по изгибам мягких бёдер. Никто в мире уже не смог бы запретить прикасаться к ней там, где он хотел. Когда, слишком увлёкшись, Сириус уронил Лили на подушки и припал к её груди, раздался удивлённый вскрик, который остался неуслышанным. Она откинула голову на подушки. Все беззвучные мольбы так и остались на её губах — с каждой секундой неизведанного удовольствия любой запрет обращался в пыль, и ей бы ни за что не пришло в голову просить его перестать. Он был таким нежным, а вместе с тем прекрасно знал, чего хотел, и в его глазах не было ни капли страха перед тайными запретами. С каждой секундой отчаянных ласк на краю сумасшествия она всё больше уверялась в мысли, что сойдёт с ума задолго до наступления утра. Благодаря ему она тоже перестала бояться. Её сердце, её тело, её разум и сознание таяли, и вскоре от Лили Поттер уже ничего не осталось, кроме одного всепоглощающего желания — именно сейчас, именно в эти самые минуты наслаждаться близостью человека, которого она так любила. Принадлежать только ему и никому больше во всём этом мире. — Сириус, — шёпотом позвала она, лихорадочно плутая пальцами в его волосах. Большего ему не требовалось. Время застыло для них обоих на долю мгновения. Он коснулся её губ своими, а в следующую секунду поймал громкий вдох. Лили совершенно не запомнила своей боли. Зато запомнила, что, когда всё произошло, они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. Весь существующий мир, хоть и на короткий срок, сосредоточился лишь в них двоих, тогда как всё остальное сгорело и сгинуло в огненной пропасти. Только они. Только эта ночь. Только их любовь. Всё смущение унесло ветром, а стыд… стыд утонул в громких вдохах и болезненных выдохах вместе с любым страхом… И ни на что, кроме пронзительного наслаждения двух людей, уже не осталось места... Лили казалось, они оба сошли с ума - каждая минута превратилась в маленькую вечность. А затем в грудь, в самое сердце, не ударила наскоком прекрасная заповедная волна, повернувшая вспять время. Вся человеческая сущность замерла в одном мгновении. Пролетели секунды, прежде чем удалось вспомнить, кто она и где. Лицо согревало воспалённое дыхание, и его шёпот на ухо — я люблю тебя, люблю, люблю — отчаянный луч света сквозь полумрак небытия, словно эта ночь была самой последней в их жизни. Они встретили сон в объятиях друг друга. И, пускай до восхода солнца оставалось несколько часов, в их душах царил свет и покой.