Часть 2
19 апреля 2020 г., 10:59
Бетти расчесывает старые шрамы в полусне. Она режет руки наяву острым лезвием. Она не хочет просыпаться в пустом доме. Это ведь когда-нибудь должно закончиться. Но как? Ей не терпится прокрутить до финальных титров.
***
Ей многого хотелось. Хотелось любви, заботы, счастья; хотелось жить в полноценной семье с мамой, папой (вовсе не серийным убийцей) и Полли, которая растила бы двух замечательных близнецов, а не сидела бы в психушке. Бетти жалкая. Бетти хочет создать впечатление стали. Не сломаешь, не согнешь, не ранишь. Только все не так. И сломаешь, и согнешь, и ранишь. У всех получается, верно? Идеальный фасад, который она так упоительно возводила годами, теперь бесполезен. Он разваливается на части и не может ей помочь. Никто не может. Люди вокруг говорят, что она через многое прошла. Они повторяют, что она молодец; они приходят на похороны ее матери и произносят красивые слова; они приносят много цветов и убеждают, что всегда готовы выручить в трудную минуту. Они все врут. Ей перестает хотеться верить в добро и новые начинания, когда приходит оповещение о выселении. Ее семьи давно уже нет, а теперь и единственное место, которое она могла называть домом, цепляясь за последние крохи чего-то целого, исчезает на ее глазах.***
«Надо не замарать стены, надо не замарать стены», — повторяет про себя Бетти, спускаясь вниз по лестнице. Никто из ее друзей не видел ее такой — скатившейся на пол, оставляющей за собой кровавые следы. Пусть и дальше не видят. В этот раз она так сильно порезалась. Скоро царапины на запястьях станет сложнее скрывать, ведь стоит поднять руку, как рукав кофты непременно скатается, а если все время одергивать, то это станет привлекать лишнее внимание. Она чувствует себя паршиво. Словно мир вокруг больше не существует. Даже сумасшедшие события, происходившие в Ривердейле каждый год, не вызывали в ней таких чувств, которые забурлили внутри после очередной потери. Самой главной потери. Бетти надеется, что это пройдет со временем, и спешно достает тряпку, чтобы вытереть кровь с пола. Пальцы бьет дрожь, когда она выкручивает кран на полную. Вода в раковине карминно-красная.***
Чарльз приходит так же внезапно, как и приступы неконтролируемой ярости и последующая апатия, в которой растворяться раз в сто легче, чем в обычном сне. Бетти водит пальцами по его рукам, от плеч и до запястий, касается нежно и легко, ни о чем не задумываясь. В груди что-то дрожит и ноет, бьется в припадке, уверуя в спасительный разряд в 220. Чарльз осторожно перехватывает ее кисти, словно боится сломать, как хрупкую статуэтку из фарфора, и подносит к губам. Его лицо не выражает беспокойства, но у Бетти сердце останавливается на мгновение, срываясь затем в бешеный ритм — он проводит губами вдоль дорожки из запекшейся крови, будто это какая-то реликвия, оставленная ему на хранение. Каждый поцелуй выбивает воздух из легких Бетти. Причинять себе боль — привычка, наркотик, не желающий ее отпускать. Клубничное мороженое в летний день и любимый милкшейк. Не выход, но путь ко дну. Они оба в курсе. Он почему-то хочет ее спасти, а у Бетти слишком много невысказанных обид, и все они нападают на нее сразу — хочется зарыдать, разозлиться, орать во всю глотку, разодрать руки до вен, расчесать глаза и лицо, ударить заботливого брата, разбить мамину любимую вазу, по-прежнему стоящую на камине. Уходи же отсюда, убегай. Ей хочется взвыть, чтобы он испугался, но в глубине души она знает: Чарльз не исчезнет, даже если она начнет умолять. «Когда-нибудь, милый братец, ты заебешься меня спасать», — проносится в ее мыслях, но она это не озвучивает. Все запутано. Бетти не останется дома, потому что у нее больше нет дома, Чарльз не вернется домой, потому что для него нет такого места. Она, наверное, могла бы стать его домом, потому что дом не определяется точкой в пространстве, он определяется людьми. Бетти ловит его робкий выдох губами. — Все наладится, — она смягчается под фисташковым взглядом, погружающим в пучины желания, а в следующий момент чувствует небывалый прилив сил, как если бы перед прыжком из вертолета подскакивал адреналин, и тянет его на себя, хищно улыбаясь, представляет, что сделает. Она выбирает отбросить страхи и затаившееся сомнение. Она выбирает Чарльза. Он коротко целует ее в лоб, и Бетти вынуждена привстать, чтобы дотянуться до его губ, на которых играет шутливая улыбка, но достает она лишь до подбородка и, не удовлетворившись этим, тянется к шее, прикусывает ее зубами. Он шипит в ответ — больно, не так ли? Она хочет причинить ему боль, потому что ей тоже больно. Чарльз не против, и она видит это в его глазах. Он поглощает ее, он уничтожает ее, но Бетти хочется именно так — превратится в ничто. Но рядом с ним. Ей становится тяжелее дышать, но не из-за недостатка кислорода, а просто из-за того, что происходит между ними. От осознания, к чему они движутся. Что за адский механизм она сейчас запустила. Простыня в ее старой комнате холодная, но по-прежнему мягкая. Бетти хочет притянуть брата ближе, когда он нависает над ней, разглядывая, словно причудливую зверушку, но с нежностью, без тени отвращения или злобы. Кожа у Чарльза огненная, как и взгляд, он проводит ладонью по щеке, ведет пальцами вниз, соскальзывает к шее, заставляя Бетти выгнуть спину — ей хочется резче, сильнее, ощутимее. Он ведет языком по ключицам и наклоняется — вдох скомканный, его тут же заменяет судорожный выдох и прикушенная губа, потому что Чарльз целует ее в плечо. — Я хочу, — она комкает простыню, костяшки белеют. — Пожалуйста. Бетти на грани срыва, а он смеется, поднимая ее руки, пытаясь стянуть и без того растянутую футболку. Она нетерпеливо ерзает, приподнимаясь на месте и молясь, чтобы предательский румянец не залил все ее лицо. Чарльз выпрямляется, стаскивая с себя майку и сравнивая счет в их условной игре, и Бетти не может оторвать взгляд от его безупречного тела. Она тянет его к себе, на себя, в неловкий поцелуй, становящийся торопливым и влажным. «Черт возьми», — всплывает назойливая мысль. Да, кажется, Бетти окончательно сошла с ума. Да, когда Чарльз входит в нее со всей невыразимой нежностью, на которую способен только он, ей хочется заплакать. Слезы отчего-то совсем не идут, но дышать становится тяжелее. Шею будто вскрывают изнутри и снаружи, вспарывая кожу затупившимся ножом; все запутано, смазано, ее волосы растекаются волнами по подушке, а голос совсем не принадлежит ей, голос — хрип, крик, стон. Чарльз что-то шепчет на ухо, но Бетти не улавливает раздельные слова, лишь повторяет его имя в горячечном бреду, царапая ногтями выступающие лопатки. Он такой сильный и теплый, он — защита, он — скорая помощь, он — ее, и она — его. Пускай не навсегда, но хотя бы в этот момент. Его искусные пальцы доводят Бетти до предела, она ничего не видит перед собой и не помнит, только ощущает раскаленные касания — поцелуи. Меток становится все больше. Одна часть — засосы на ней, вторая часть — царапины на нем.***
Бетти не помнит, как садится в постели, по-детски подобрав ноги к груди и окутывая себя одеялом, надеясь, что оно не спадет. Чарльз спит совсем близко, перевернувшись на живот, и теперь она отчетливо видит его широкую спину, покрытую красными полосами. Она моргает. — Извини, — шепот рассеивается по комнате. Даже если бы Чарльз не спал, он бы вряд ли принял извинения. Ей, в общем-то, не за что просить прощения, но она делает это, чтобы утихомирить внутренних дьяволов, бунтующих, кажется, целую вечность. Бетти улыбается, очерчивая пальцем шею и вспоминая, как Чарльз вырисовывал на ней свои метки. Проклятая картинка не выходит из головы. Это не прекращается, но вставать по утрам становится проще. В кошмарах приходят люди, о которых она предпочитает не вспоминать, но пока Чарльз рядом, все проблемы кажутся незначительными. Раны на запястьях заживают. Бетти выбрасывает лезвия. Постепенно жизнь (вместе с ним) становится правильной.
