We will find a way to life

За окном завывал волком ветер. Казалось, что особо сильные порывы выбьют стекло, и ледяной воздух ворвется в дом. В неравной схватке холодный ветер вытеснил бы все тепло, от печи не было бы прока. Но окна еще держатся. Старые, местами покрытые трещинами, с дырами, забитыми пожелтевшей бумагой и тряпьем. Дом Фуджиты-сан был старым, но теплым и гостеприимным. Они считали нас уже чуть ли не родными, отчего мне было неловко. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Мое тело потихоньку оправлялось от пережитого. Руки давно пришли в норму, хотя порезы еще не до конца затянулись. Ноги до сих пор болели, но ходить я мог. Медленно, немного прихрамывая, но мог. Сначала мне помогал Танджиро, придерживая, чтобы я не упал. Затем, потихоньку, я начал ходить сам. Ами постоянно старалась бегать рядом, что-то тараторя. Рассказывала местные новости. Я знал, что мне повезло, но оказалось, что мое везение было еще больше, чем я думал. Оказывается, в кромешной тьме мне удалось найти не только дом Одзава, но и обойти болото. Оно некогда было и впрямь маленьким, но со временем, подпитываемое дождями, становилось все больше. Я прошел в аккурат рядом с ним. От мыслей, что я мог в очередной раз умереть, было страшно. Холодок пробежал по спине, а в голове так и представали образы того, как я медленно иду ко дну. Липкая трясина обволакивает тело и тянет вниз. Там словно тысячи рук хватают меня мертвой хваткой, опуская все ниже и ниже. В рот и нос забивается мерзкая жидкость, перекрывая доступ к бесценному кислороду. Начинается ки… — Гос… Зеницу, Вы в порядке? — Тихий, немного робкий голос раздался с соседнего футона. — А, что? — Меня словно выдернуло из океана мыслей, возвращая в реальность. — Вы уже несколько минут неподвижно сидите и смотрите в стену. — Танджиро сидел по-турецки и изображал волнение, но вкупе с его пустыми глазами это выглядело… Никак. — С головой ушел в свои мысли. — Я запустил руку в волосы, приводя их в еще более растрепанное состояние. — И я просил не обращаться ко мне на «вы»! — Негромко, но возмущенно воскликнул я. — Давайте я расчешу Ваши волосы, они такие спутанные. — Темноволосый достал свой гребень и в вопросе немного наклонил голову, игнорируя мои просьбы и возмущения насчет того, что он обращается ко мне на «вы». — Ладно, давай. — Буркнул я, принимая более удобное положение. Танджиро будто только этого и ждал. Парень быстро вскочил и с ясной улыбкой подбежал ко мне. Он устроился у меня за спиной и начал тонкими пальцами перебирать мои ныне пшеничные пряди. Распутывал светлые волосы, гребнем начинал расчесывать сначала снизу, переходя все выше. Несколько раз проводил по одной и той же прядке, чтобы убедиться, что там не осталось неправильно сплетенных прядей. Руками разделял волосы, иногда касаясь головы своими холодными пальцами. В печи мерно догорали доски, отдавая свое последнее тепло. С треском они рассыпались ониксом и серым пеплом. Тусклая свеча светила слабо. Ее света еле хватало, чтобы освещать половину комнаты. Что уж говорить о темных углах, в которых то и дело, казалось, кто-то сидит, прячась от света. Словно, попади на него хоть малейший луч, и он тут же рассыплется невидимым прахом. *** В теплой, прогретой жаром, источаемым старой печью, комнате, словно два ледяных пятна, сидели на одном футоне парни. Один из них с более болезненно белой кожей, ее можно даже назвать мраморной, небольшим тонким гребнем водил по светлым прядям другого. Когда он окончательно убедился, что сзади волосы полностью приведены в порядок, в последний раз всколыхнул их рукой, а затем, поднявшись на ноги, пересел лицом к задумавшемуся парню. Светловолосый немного вздрогнул, когда перед ним сел Танджиро, но такому действу возражений не выказал. Темноволосый, держа малую часть челки, осторожно проводил по ней потерявшими цвет зубцами гребня, стараясь не тянуть, вызывая дискомфорт. Только он потянул руку вправо, лишь едва касаясь кончиками пальцев соломенных волос, в намерении поднять челку, чтобы расчесывать было удобнее, как Зеницу резко отшатнулся в сторону. — Не трогай! — Тонкая пленка тишины была разорвана более резким, чем следовало бы, вскриком. Широко распахнутым пустым глазом Зеницу, с неким испугом, смотрел на застывшего Танджиро. — А-а… Я… я не… Не… Вы… — Танджиро выронил старый гребень, что беззвучно ударился о тонкую, но мягкую ткань футона. Его руки била мелкая дрожь, а лицо исказилось гримасой ужаса и страха. Рот прерывисто глотал воздух, а глаза словно плакали. — П-простите, я… Я… — Стой, ты ни в чем не виноват, — светловолосый парень первым пришел в себя и поспешил успокоить Танджиро. Ему еще не доводилось утешать людей. Чаще всего он сам плакал, а над ним смеялись или строгим тоном кричали, чтобы он не был тряпкой и перестал реветь. Зеницу не знал, что настолько испугало темноволосого, что он вот-вот начнет плакать, но парень решительно не хотел допускать его слез. Как успокаивать людей? Словами? Но какими? Зеницу не мог словесно успокоить, ведь десятки утешающих слов ему были незнакомы, а его собственный дрожащий, неуверенный голос не смог бы вселить и грамма спокойствия, показывая уверенность в проговариваемых им речах. Секундная заминка, но он все же действует. — Ты только не плачь… — Тонкие пальцы гладят Танджиро по голове, иногда зарываясь в мягкие распущенные волосы, лежащие, словно хаотичные волны, в полном беспорядке. Костлявые руки неуверенно дотрагивались, робко обнимая. Другая рука, еле касаясь, гладила по спине. Темноволосый весь сжался и задрожал. Тихий, почти неслышный всхлип раздался где-то в плечо светловолосого. — Эй, не надо. Хочешь, теперь я буду расчесывать твои волосы? Они мягкие, не то что мои, как солома, хрупкие и ло… — Договорить ему не дали. Танджиро резко вжался в него, руками сильнее обхватывая торс, беря тот в кольцо. Кэйкоги постепенно становилась влажной, пропитываясь соленой влагой. Зеницу был ошеломлен и растерян, он не знал что предпринять, а Танджиро продолжал беззвучно реветь, уткнувшись в его плечо, изредка громко и надрывно всхлипывая. *** Каждый раз, когда он вздрагивал, мое сердце сжималось в комок, готовый вмиг взорваться от давления. Танджиро был таким беззащитным, открытым, маленьким и вызывал уйму жалости вперемешку с сочувствием и каким-то горьким привкусом сожаления. Я так и не смог уснуть, до утра прижимая, вздрагивающее даже во сне, хрупкое тельце. Я и подумать не мог, что он может быть настолько худым. На его фоне я выглядел более презентабельно, чем оно было на самом деле. Я, евший через раз, а то и вовсе голодающий днями, был сложен лучше, чем он. Как он жил? Что с ним делали, что он такой запуганный? Даже такой нытик, как я, был более решительным. Как он оказался там, в лесу, умирая на холодной, влажной земле? Смогу ли я ему помочь? Танджиро сейчас сопел мне в грудь, вцепившись в меня мертвой хваткой и не отпуская всю ночь. Я, подперев голову рукой, смотрел куда-то сквозь его макушку, механически гладя его по волосам. Длинными пальцами откидывал непослушные пряди, лезущие ему на лицо, старающиеся щекочущими касаниями разбудить своего владельца. Его пушистые ресницы то и дело подрагивали. Меня тревожил ворох вопросов, на которые я, возможно, никогда не узнаю ответов. Но нам же еще долго идти вместе, да? *** Фуджита-сан расстаралась и приготовила много съестного. Старик Акио шутя спрашивал, что сегодня за праздник. Ами непринужденно смеялась и бегала по поручениям матери. Я в серой, на пару размеров большей, чем надо, оттого подшитой, кэйгоке, как и Танджиро в своем клетчатом кимоно, помогали хозяйке дома с уборкой. Протереть стол, накрыть скатерть, стереть пыль и все такое. Темно-зеленое оби, опоясанное вокруг более светлого с черными квадратами кимоно, так и норовило сползти. Оно было слишком свободно и небрежно повязано. Когда кимоно, почувствовав свободу, соскользнуло с левого плеча, оголяя его, я не выдержал. На предложение помочь темноволосый ответил безмолвным кивком согласия. События сегодняшней ночи мы не поднимали, делая вид, что ничего и не было. Утром, когда проснулся, Танджиро тихо отодвинулся, а я вышел из комнаты, чтобы не смущать его. Милосердная Ками! Какой же он худой! Нет, в темноте на ощупь я это уже понял, но увидеть при дневном свете… у него, через тонкую кожу, просвечивались ребра, их легко можно было пересчитать. Изящные ключицы отвратительно выпирали, они казались столь хрупкими, что, коснись, и те сломаются. Я не умел завязывать оби, но кэйкоги как-то же подшить смог? Исколол себе все пальцы, вымазал серую ткань коричневыми пятнами засохшей крови, но справился. Коряво, ненадежно, но сам. Пересиливал себя и продолжал дальше, когда не получалось. Расстраивался, но делал, иногда всхлипывая от неудачи в момент, когда иголка прокалывала палец. Сейчас, окутывая длинный пояс вокруг тонкой талии, я старался вселить себе уверенность, что у меня все получится, что я уже больше не тот бесполезный Зеницу, а новый, начавший путь к новой жизни. Я больше не хотел сдаваться и пасовать перед трудностями, больше не хотел быть плаксой и смиренно терпеть насмешки и издевательства. Оби держался хорошо, лучше, чем было. Танджиро поблагодарил за помощь. Правда сказал, что этот пояс должен завязываться не так, как сделал я, но ему нравится. Он вновь лучезарно улыбнулся, прикрывая глаза. В этот момент он был похож на зимнее солнце, холодное и белое, но такое яркое, что не хотелось отрывать от него глаз. Такой чудесный момент был разрушен Ами, прибежавшей звать нас к столу. *** Прожив в этом чудесном доме еще около недели, мы решили уйти. Для хозяйки мы стали словно родные дети, и вряд ли она отпустит нас без слез. Задержись мы здесь дольше, сделали бы хуже и себе, и им. Кэйгаку мне разрешили оставить себе, даже более, заверили, что не приняли бы обратно. Танджиро пожелал остаться в своем кимоно, сказал, что оно сделано из вещи, хранившей множество его теплых и дорогих воспоминаний, как и потрепанный жизнью гребень. Вместе, на деньги, что у меня были, мы купили теплые таби и местные дзори, чтобы не морозить ноги в пути. Два простых черных хаори нам продали со скидкой, продавец был старым другом Акио-сан. Он же и отдал мне старую, местами облезшую сумку, увидев тряпку, в которой я носил вещи. Несмотря на непрезентабельный вид вещи, я был очень рад такому подарку. Уже в Доме Фуджиты-сан я перекладывал вещи, проверяя, что у меня есть, а чего нет. Сначала сложил деньги, которых стало значительно меньше, хоть и высохшие, спички были больше непригодны для использования, остатки глицинии еще можно было зажечь, отпугивая их благовониями демонов, но их было мало. Свертки с едой пошли на мусор, в них уже не было ничего пригодного в пищу. Эти Одзава — добрые люди. Они дали нам новый фонарь, свечи у меня еще были, но нам положили еще. Глицинии, коробок спичек, маленький котелок, две деревянные тарелки и палочки сложили в мешок, который вызвался нести Танджиро. Ами тихонечко протянула моток бинта и мазь. Девочка привязалась к нам и ей было очень грустно расставаться. Фуджита-сан пыталась переубедить нас, говорила, что опасно так ходить, что мы можем осесть здесь, что не надо никуда идти. Поток ее слов прерывал старик Акио, сурово говоривший, что мы вольны распоряжаться своей жизнью сами. Он уважал наше решение, но не хотел бы видеть нас в земле, поэтому дал мне, как старшему, старый вакидзаси. Это был ценный подарок, я не хотел принимать его, ведь они и так много для нас сделали, но Акио-сан сказал, что если я его не приму, то он еще несколько десятков, а то и столетие, лет проваляется в пыльной кладовой и просто поржавеет от времени. Клинок сантиметров шестидесяти, двадцать пять из которых составляла рукоять, был повязан на поясе за шнур сагэо, который удобно фиксировал ножны скобой куригата и не давал им упасть. Сверху, по всем канонам, все это покрывалось поясом оби, в моем случае черным. Мне дал его старик, объяснив как правильно носить оружие. Мужчина преклонных лет понимал, что вакидзаси я пользоваться не умею, но это был не повод позориться неправильным ношением оружия. Слезно распрощавшись с этой гостеприимной семьей, мы двинулись в путь. Идти будем по указанному пути, вдоль реки. Так у нас всегда будет вода и мы не заблудимся. Уже в городе можно будет купить карту. А если не хватит денег, то у меня всегда есть санген и руки. *** Акио не был столь щедрым, чтобы раздаривать, хоть и старое, но оружие направо и налево. Ему просто стало жаль этих двоих. Они задели его за живое. Совсем дети, но уже столкнулись со многими трудностями жизни. Он отдал пареньку вакидзаси не по доброте, а скорее, чтобы отвести грех от души. Такие болезненные, слабые, они умрут, и до двадцати не дожив, а может уже сегодняшней ночью. Когда Ами убежала гулять на улицу, Фуджита разревелась, не сдерживая слез. Она была сильной женщиной, но эти дети напомнили ей ее сына. Он тоже отправился в путь. Через неделю, занятой младшим ребенком, матери пришла весточка о смерти старшего. В ночи его разорвали демоны. Опознали только по ошметкам вещей. Старик утешающе гладил дочь по спине. Двое взрослых не верили в то, что мальчишки выживут. Сухими губами женщина прерывисто прошептала: — Да защитит их Ками... Пусть никто сегодня не умрет...