We will find a way to life

Поднявшийся ветер не сулил ничего хорошего. Он был противно холодным. Его порывы то прерывались, то вновь, острым лезвием, резали по коже, заставляя ежиться и сжиматься в комок. — Тц, — Даже на ругань нельзя было тратить силы. Я уже видел черные очертания домов, но идти было невозможно. Зубы стучали друг о друга, картина перед глазами стала еще более смазанной. А я все шел, ориентируясь на то место, где я раньше видел огни. Девушка тянулась мертвым грузом. Я не знал, жива ли она еще или нет, но бросать ее я был не намерен. Кинул бы ее и уже смог бы дойти до первых домов. Но, то ли совесть, то ли что, не дают мне ее оставить. Осталось пройти совсем чуть чуть. Нога предательски подвернулась. Выставленные локти ударились в грязь, колени, проехавшись по земле, покрылись ссадинами. Наверное, пошла кровь, но в такой темноте и за слоем грязи ее было невозможно разглядеть. В паре метров был дом. Попытка подняться провалилась, ноги подкашивались и я вновь падал. Идти не получалось, приходилось чуть ли не ползком двигаться вперед. Девушка осталась позади. Главное позвать помощь, а там уже не важно. Счет не на часы, а на минуты, секунды. Когда я потеряю сознание? Сколько у меня времени? Короткими, поломанными ногтями я впиваюсь в деревянную дверь. Пытаясь найти устойчивую опору, приподнимаюсь, бью кулаком в дверь. Слабый стук, но на большее сил не хватает. Что-то хриплю, наверное, пытаясь кричать. Перед глазами все темнеет, я то горю, то окунаюсь в ледяную воду. Стук, стук… Рука безвольно падает. Я проваливаюсь в липкую черноту. Мне уже не страшно, волнение пропало. Я ничего не ощущаю, меня словно нет. Был ли я услышан? Лишь Ками знает… *** Акио — красавец Ами — друг Фуджита — поле, луг Зеницу и Танджиро, на данный момент, будет как в каноне, шестнадцать и пятнадцать лет (но это не точно). В небольшом неприметном доме на окраине селения был переполох. Хозяйка дома носилась из комнаты в комнату, ее дочь крутилась под ногами, но на нее не обращали внимание, лишь иногда шикая и смотря с укором. Женщине некогда было отвлекаться на ходящую хвостиком девочку, ей нужно было немедленно отогреть пришедших ночью детей. У светловолосого мальчика был жар, а может уже и лихорадка, молодая женщина не знала, но всеми силами старалась сбить температуру. Она дала дочери задание менять тканевую тряпку, смоченную холодной водой, на лбу светловолосого. Сама женщина снимала всякое тряпье и бинты, обмотанные вокруг ног. В очередной раз ужаснувшись худобой и бледностью мальчика, она начинала обрабатывать его травмы. Сначала промывать порезы, затем мазать мази, а потом накладывать бинт. Со вторым ребенком было проще. Его просто закутали в одеяла, положив ближе к печи. Всего лишь потеря сознания от переохлаждения, надо просто подождать и дать отогреться, тогда очнется. Сямисэн и убогое подобие сумки были отправлены в полупустую кладовку. Женщине даже не интересно было узнать, что внутри. И вправду, что могло быть у таких оборванцев? Они были нищими, побитыми жизнью детьми. У них ничего не могло быть. — Мам! Мам! — Девочка, с короткими хвостиками по бокам подбежала к матери. Теребя ее за подол юкаты не по погоде (юката — летняя одежда), девочка взволнованно указывала пальцем в сторону комнаты с печью. — Там! Там!.. — Я поняла, принеси теплой воды. — Женщина отослала дочь, чтобы та не мешала, и пошла к очнувшемуся ребенку. … *** Пробуждение было не из приятных. Глаза никак не хотели разлипаться, а все тело болезненно ныло. В ногах и руках была такая тяжесть, что пошевелить ими было сродни подвигу. Горло было сухим, а слова никак не выходили. Вместо них было что-то нечленораздельное и скомканное. Поэтому мне оставалось только издавать болезненные стоны и надеяться, что мои мольбы хотя бы о капле воды будут услышаны. — Сейчас, подожди. — Что там говорят? Кто говорит? Раскрывать глаза вновь не было желания. По ним неприятно резал дневной свет. — Вот. Мою голову переложили на колени, чтобы она была в приподнятом состоянии, и только после этого к моим губам поднесли пиалу с живительной жидкостью. Я жадно пил воду, чуть ли не давясь. Пара капель стекали по подбородку, попадая на шею, но это не имело никакого значения. — Как Вы себя чувствуете? — Спросили у меня, когда деревянная емкость опустела и была поставлена где-то рядом. Моя голова до сих пор лежала на чьих-то коленях и менять это положение явно не собирались. — Плохо, очень. Все тело словно свинцом налито. — Глаза опять были полны влаги, но это уже после сна. Они просто слезились. — Я такой жалкий, да? — Одинокая бусина все же скатилась по щеке, оставляя за собой соленый след. — Нет. — Мокрую дорожку стерли большим пальцем. Грубоватым, но теплым на ощупь. Все-таки я открыл глаза. Надо мной склонилось милое лицо девушки, обрамленное темными прядями. Это она была в лесу? — Господин, Вы спасли мою жизнь. В моих глазах Вы никогда не будете жалким. — Я всего лишь спас тебя. В этом ничего такого нет, так бы поступил каждый. — Меня смутили эти слова, мне такого еще не говорили. — Нет, не поступил бы, и Вы это знаете. — Я смотрел в такие же, как и мои, пустые глаза. — Мне нечем Вам заплатить. У меня ничего нет, чтобы отдать долг в жизнь. У меня только мое тело… Господин, отныне я принадлежу Вам и буду делать все, что Вы скажете! — Голос имел эмоциональный окрас, что никак не сочеталось с ее лицом. — Ч-что?! — Не будь мое тело настолько уставшим и покалеченным, я бы вскочил, как ошпаренный кипятком. — Нет! Не надо, ты мне ничего не должна! Это был мой выбор: спасать тебя или нет, ты мне ничем не обязана! — Мою голову переложили обратно на футон, а сама спасенная встала и направилась к двери. — Раз господину я не нужен, то моя жизнь не имеет никакого смысла. Господин же не расстроится, если я уйду и не буду отравлять мир своим существованием? — Вроде теплая улыбка в сочетании с глазами мертвой рыбы смотрелась жутковато и отталкивающе. До меня не сразу дошел смысл сказанных слов. Но когда понял, то окликнул девушку, что уже собиралась выйти за дверь: — Стой! Ты не делаешь мир хуже своей жизнью! Ты можешь помочь мне! — Я не отдавал отчет в своих словах. Я просто говорил, стараясь предотвратить ужасное действие. Нет, каждый имеет право выбора: жить ему или нет, но в этом случае в смерти буду виноват я. И еще один труп встанет за моей спиной, будет тянуть ко мне свои холодные руки и винить в содеянном. — Значит, я нужен господину? Я не подведу. Сделаю все, что Вы скажете! — Почему-то у меня не возникло сомнений в серьезности ее слов и том, что под словом «все» она имеет в виду абсолютно ВСЕ. — И я парень. — Сказал темноволосый и вышел из комнаты. — ЧТО?! — Второй раз за день я был шокирован. Да и… как она может быть парнем?! Это же девушка! Она ведь пошутила?! *** … — Где я? Кто вы? — Похожий на девочку парень вертел головой из стороны в сторону, силясь все разглядеть. — Это вы спасли меня? — Нет, нет. Тебя спас тот светловолосый паренек. Он сейчас без сознания и не скоро в него придет. Его лихорадит. — Женщина села перед своим гостем. — Меня зовут Фуджита Одзава. Сегодня ночью тебя принес сюда тот парень. Вы были в ужасном состоянии и без помощи не дожили бы до утра. Ты должен быть ему благодарен, он спас тебе жизнь. — Я Танджиро. Спасибо, что рассказали. — Темноволосый парень улыбнулся. Его улыбка была никакой, словно заученное движение, не несущее в себе никаких эмоций. Можно сказать, что она была лживой. — Я могу ему чем-нибудь помочь? *** Нормальный обед был неописуемым наслаждением. Даже то, что мои руки еще плохо слушались и есть сам я не мог, меня не расстраивало. Танджиро, так звали этого все-таки парня, помог мне принять сидячее положение и сейчас кормил, палочками подхватывая комочки риса с карри и поднося их к моему рту. От него я узнал, что мы в доме у Фуджиты-сан. С ней здесь живёт ее отец Акио Одзава и дочь Ами. Старик, которого я видел мельком, когда-то может и был красавцем, но не сейчас. Лицо его было осунувшимся и покрытым старческими морщинами. Волосы давно поседели и кое-где начали выпадать. Седая борода была почти до ключиц. Он был самым что ни на есть обычным пожилым человеком, только, в отличие от других, в его взгляде не угасал, а, наоборот, горел огонь жизни. Ами. Она полностью оправдывает свое имя. Я болтал с ней всего раз, но, похоже, мы уже стали друзьями. Девочка была веселой, жизнерадостной, немного наивной и навязчивой. Чувство такта ей было так же не присуще. Но она ребенок, ей простительно. Фуджита-сан была цветущим лугом, очагом своего дома. Добрая, заботливая, но между тем строгая и серьезная. Такая своих близких в обиду не даст. Она считала нас детьми, хотя мы уже достаточно взрослые. Сама она, по меркам общества, была старовата и поздно завела ребенка. Женщины обычно рожают рано, а еще долго не живут. Вообще никто долго не живет. Дети еще в младенчестве умирают от слабости и болезней, женщины при родах или от голода, как и мужчины, которые гибнут на войнах и от непосильного труда, а еще всех убивают демоны, и неизвестно, кто станет их новой жертвой. Никто не застрахован от смерти. Мне повезло родиться в эпоху Тайсе. Она пока идет очень даже спокойно, в отличие от той же эпохи Мэйдзи, на которую выпало немало сражений. Например, та же Русско-японская война, в которой хорошо, что Великий Император Мицухито одержал победу, иначе для нашей страны могли бы быть весьма печальные последствия. Все же Реставрация Мэйдзи была тяжелым периодом. О себе Танджиро рассказал совсем немного. Назвал свое имя и то, что фамилии у него нет. Его выгнали из семьи. Говорил, что не сердится на родных за это и, даже более, что они имели на это полное право. У меня не было семьи, но я могу представить, каким для него это было ударом. Из вещей у Танджиро был только поржавевший гребень, что он втыкал в высокий хвост как заколку. Парень сказал, что ему его подарила сестра и то, что он дорог ему, как дорог мне мой санген. Кстати о последнем. Мне сказали, что он стоит в кладовке. Там же, где и импровизированная сумка. Я смогу забрать его, как только оправлюсь. А пока надо отдыхать и набираться сил, они мне понадобятся. — Господин Зеницу, Фуджита-сан сказала, что мы можем подработать у ее знакомой и купить себе нормальные вещи, чтобы продолжить путь или же и вовсе осесть здесь. — Танджиро смотрел на меня своими пустыми глазами, а от него самого так и веяла готовность работать на благо мне. — Последнее невозможно. Я не собираюсь здесь оставаться. — Я свел брови к переносице, нахмурившись. — Когда я поправлюсь, то мы, вероятнее всего, уйдем. У меня в мешке должны были быть деньги. Если их не украли, мы сможем купить нужные нам вещи. — Я говорил ему все честно и не скрывал наличие у меня денег. Я не думаю, что он мог бы меня предать или ограбить. Мне просто не хотелось в это верить. — И да, вот еще. Хватит называть меня господином! Я просто Зеницу!