45км от Харькова

Когда Мирон остаётся перед ним совсем без одежды, Валерке становится страшно второй раз в жизни. Не потому, что голый Мирон это страшно — от вида голого Мирона Валерку как током прошивает, мурашками и мелкой дрожью по всему телу, что встаёт разом всё — и волосы на загривке и руках, и член. Голый Мирон — произведение искусства, как и Мирон одетый, лялей оставаясь, конечно, но как-то по-другому. Он под своими рубашками/футболками/куртками хрупкий и тонкий весь, будто бы прозрачный, и Валерка, скользя осторожно ладонями — вдруг сломается! — по худым бокам и бёдрам, по впалому животу, каждый изгиб этого тела изучая и в память свою впечатывая, каждую косточку под туго натянутой бледной кожей — гадает: это больница так его высушила, что рёбра выпирают решёткой-гриль, ключицы острые вот-вот, кажется, кожу прорвут, и тазовые косточки тоже; или всегда был такой — настоящая ляля. Гадает и чувствует, как страх липким пятном в груди расползается, вздохнуть не давая. Потому что в этот раз всё серьёзно, всё невероятно важно, жизненно важно — ни права на ошибку. Ни на секунду. Потому что ляля уйдёт, разочаруется, обидится. А Валерка просто умрёт, зная, что ляле своему сам сделал больно и плохо. Потому что отзывчивый на нежные эти ласки Мирон прогибается и подаётся к Валеркиной ладони каждым сантиметром тела, бёдрами разъезжающимися ведёт, напрашиваясь — выпрашивая больше касаний, больше ласки, больше Валеркиных ладоней на белой коже. Потому что Мирон смотрит тёмным, нечитаемо дурным взглядом, как змей, танцующий под дудочку гипнотизёра. Мирон губы распахивает зацелованные — для новых поцелуев. Мирон, когда поцелуи, высоте любви Валеркиной прямо пропорционально, ниже опускаются — на острые ключицы, на живот, от каждого поцелуя смешно вздрагивающий, на тазовые косточки поочерёдно, на всё, что ниже — аккуратный красивый член, напряжённые яйца, текущую и возбуждённо поджимающуюся задницу — дышит тяжело, комкает простынь в кулаках и ноги только шире разводит. Мирон горячий и покорный. Мирон облизывает губы. Но Валерка не может — Валерка чувствует: не видит глазами и руками не ощущает толком за отзывчивой гибкостью и плавкостью белого тела под ним, но чувствует, что Мирону тоже страшно. И он не может понять, почему? Как не может, этого не поняв, идти дальше поцелуев по всему телу Мирошиному. — Чего ты боишься? — спрашивает он, забывшись, что Мирон не может говорить, и смотрит в почерневшие глаза, в самую глубину, откуда на него — точное отражение всех его страхов, и от этого не легче. — Меня, Мирош? Нас? И почти умирает, когда Мирон в ответ отстраняет его своей правильной омежьей ладонью в сторону и сам подаётся вон, на коленях и вытянутых руках встаёт и тянется — Валерка думает, что уйти. Сбежать. «Из-за мужа. Он у меня был единственный, после него и до тебя никого. Давно уже никого», — бьёт в глаза слепящий свет экрана и мелкие слова расплываются у Валерки перед глазами, не сразу смысл донося, — слова тщательно подобранные, старательно печатаемые, без единой помарочки, с запятыми и пробелами на своих местах, будто бы Мирон нарочно тянет. Из страха. — Боишься, что больно сделаю? — спрашивает Валерка, и Мирон долго-долго думает, губы кусая, а потом глаза закрывает и кивает — обречённо-беззащитно как-то, что Валерке сразу хочется залюбить, заласкать, нежностью эту обречённость страшную вытравить. — Я нежно буду, — обещает он. — Очень осторожно и медленно. И если захочешь прекратить, я перестану. Мирон кивает опять и к Валерке сам подаётся, так глаз и не открыв, подбирается наощупь, подрагивающими ладонями Валерке по бёдрам ведёт и по бокам выше, и пахнет от него остро и резко, страх выдавая. Валерка сглатывает. Он знает — от него самого страхом за версту разит. И руки у него тоже дрожат, когда он Мирона в ответ пальцами по животу и бёдрам ласкает. Вот же ж! Собрались тут судьбе на потеху два ссыкла, только Мирон понятно отчего, а Валерка — Валерка долбоёб и перестраховщик ебаный, — спрашивает ещё раз, Мироново лицо ладонями поймав и в глаза пытливо заглядывая: — Точно хочешь? — Вот же он, Валерка, дурак. А Мирон улыбается широко радужно и смеётся вдруг громко и звонко, Валерку заставляя от неожиданности чуть подпрыгнуть — вот же ебучий случай, Валерка и забыл как-то, что Мирон только говорить не может, а смеяться — пожалуйста. И сам улыбаться и хихикать начинает, когда Мирон — ляля его драгоценный — Валерке носом в шею щекотно притирается, туда, где запах самый густой и сильный, целует, дышит горячо и лоскотно, а сам незаметно как-то Валерку на спину опрокидывает — быстро и резво, раз! — и Валерка уже на лопатках валяется, хером кверху, и в потолок тёмный пялится, пока Мирон всё так же носом и губами ему по шее елозит. Валерка руками по бокам его вниз ведёт, плавно, с нажимом, каждую косточку ощущая, пока не спускается на худые ягодицы, так удобно в ладони ложащиеся, мнёт легко, сжимает, в стороны разводя, пальцами ближе в жаркое, узкое и влажное, осмелев, лезет. Мирон его тут же за шею прикусывает, ладони Валеркины с задницы своей сам убирает, на пояс себе кладёт. «Я сам», — читается в этом жесте, нетерпеливое и властное чуть, что Валерка даже возражать не думает, да и какие возражения — Мирон садится на нём, от шеи наконец отлипнув, в полный рост, выпрямляется, блестящими тёмными глазами так смотрит, так смотрит, что Валерка всё на свете пообещать ему готов, только бы смотреть не переставал. — Как хочешь, ляля, — хрипло шепчет он, в подтверждение бока чужие чуть сжимая. — Как скажешь, так и будет, Мирошенька. Мирон пахнет уже без страха и улыбается совсем не боязко, назад чуть откидывается, на коленях привстаёт, руку себе за спину заводя, и Валерка сперва не понимает, зачем, а потом чувствует — сначала ладонь его правильную лялину на члене своём, потом жаркую влажную тесноту, и мир для него сужается второй раз. Исчезает страх, исчезают дурацкие мысли, исчезает кровать со сбившимся от их возни покрывалом, где-то там далеко за окном наступающее Рождество исчезает, оставаясь для Валерки лучом, из сгустившегося мрака Мирона выхватывающим — напряжённого, струной натянутого над Валеркой, его членом распятого, губу закусившего, голову откинувшего назад так, что острый кадык, кажется, сейчас кожу пропорет. Валерка видит в свете этого луча каждую чёрточку — рёбра под тонкой кожей, тяжело вздымающуюся во вздохах грудину, худую шею жилистую с кадыком пресловутым, напряжённый подбородок, губы в гримасе сведённые, нахмуренные брови и каждую в свете луча отчётливую морщинку, складку глубокую между бровей, в уголках глаз зажмуренных, у носа — Валерка вспоминает вдруг, что Мирону почти сорок уже. Почти сорок, да, в неясном свете это становится заметней, но боже, какой же он в этом чёрно-белом красивый — каждая морщина и чёрточка, каждый изъян идеален. Валерка ему молиться готов. — Ляль, — тянет он полузадушенно и Мирона на себя тянет, не вытерпев, дальше насаживает, чувствуя, как горячее влажное его член плотнее теснотой охватывает, как на бёдра щекотно капли стекают, а сам взгляда от нахмуренных бровей, морщеного лба и губ искривлённых не отводит. — Ляленька мой, Мирош. Мироша! Мирошенька!!! С губ Мирона, внезапно распахнутых широко, неясный вздох слетает. Брови расслабляются, разглаживаются морщины. Валерка членом в горячую тесноту до упора входит, до шлепка лёгкого, Мирона совсем на себя усаживая, и только одно ёмкое звучное слишком громко, вслух считай думает. — Блядь! А потом Мирон бёдрами ведёт, поднимается чуть и опять опускается, тягуче медленно и плавно, и Валерка не думает уже ничего. Он рычит, подмахивает, худую задницу до синяков, наверное, сжимает и тут же наглаживает, в тесноту вбивается жадно, резко, рвано, как сам давно уже, глядя на Мирона, мечтал. Каждый раз, когда ляля ему со двора своего улыбался. Каждый раз, когда глазами своими огромными голубущими сверкал. — Миро-о-о-он! — тянет Валерка, воет, ладонями по худому хрупкому телу шарит беспорядочно, ласкает, сжимает, царапает, пока ладони Мирона в беспорядке этом не находит — широкие, правильные — и пальцы с ними в замок переплетает, на себя тянет — ладони, а за ними всего Мирона, на грудь себе грудью его укладывает, чтобы лицо, удовольствием искажённое ближе, чтобы губы искусанные целовать удобно было, глаза с трепещущими веками, чуть курносый нос и веснушки, и губы в уголках, и щёки там, где блядские эти ямочки должны быть! — Мир-ро-о-о-о!.. Валерка стонет и задыхается, жадно воздух глотает, жадно всё делает — толкается жадно и ласкает самоотверженно, и любит, каждым жестом любит, каждым жестом об этом кричит. В тишине рождественской ночи — только его стоны и скрип кровати, а потом кончается воздух, а с ним и стоны кончаются, только кровать теперь скрипит с каждым толчком, каждым жестом и беззвучным словом любви, и Валера рот открывает широко, облизывает пересохшие от стонов губы, понимая сквозь пелену беспамятства вдруг — как же тихо. Скрипы, шорох ткани, хриплое дыхание. Мирон молчит. Он смотрит на Валерку невероятным тёмным шалым взглядом, широко раскрывает рот, ловя обрывки Валеркиных вдохов прямо с его губ, но кроме дыхания — ничего, никаких стонов и всхлипов. Только вдох-выдох в такт ритмичным Валеркиным толчкам. И это так завораживающе, так трепетно, что Валерка не выдерживает — скулит, подбирается весь, жмётся к Мирону ближе, будто под кожу хочет залезть, вбивается резче. Предельное возбуждение собирается мурашками на загривке. Выплёскивется. И Валерка слепнет и глохнет будто на долгое мгновение. В себя он приходит от ёрзания и горячего дыхания в ухо — а потом мир расширяется так же резко и внезапно, как до того схлопывался. Вокруг всё ещё ночь, тихо скрипит кровать. Мерзкое ворсистое покрывало сбилось под спиной колючей неудобной складкой и, кажется, натёрло кожу. Валерка весь мокрый, замерзающий от подсыхающего липкого пота везде, кроме… кроме как там, где на нём всё ещё лежит Мирон — такой же медленно остывающий, липкий, жаркий, ёрзающий и хрипло дышащий в ухо. Валерка ловит в темноте его взгляд и улыбается. Мирон всё ещё на нём, а в нём всё ещё Валеркин член. Узел, ёб твою мать. Узел не в течку. — Миро-о-о-ош, — хрипло тянет Валерка, потому что, кажется, не может не хрипеть, и целует своего лялю, куда достать может — в щёку, в нос, в уголок глаза, чувствуя пушистые ресницы у себя под губами, в морщины на покрытом испариной лбу, потому что Мирон неожиданно вёрткий, тянется куда-то мимо Валерки, скребёт ладонью по кровати. — Ну ты что? Ты куда? Валерка смеётся, а Мирон — он дышит всё ещё тяжело, весь вздрагивает и хрипит сорванно, — выцепляет смартфон свой, который чудом об пол не разъебался, когда с кровати шандарахнулся, тыкает большим пальцем что-то быстро и недовольно, фыркает, когда по кнопкам не попадает. «Ты млодец, а ятпк м не кончил». И Валерка понимает, что он реальный долбоёб. — Ты прости, Мир, Мирошенька, прости меня, ляленька, — шепчет Валерка ему глупые нежности бессвязным потоком, когда, аккуратно на бок завалив, чтобы узлом не сильно тревожить, ласкает ладонью торопливо, но бесконечно ласково, нежно, старательно, чтобы ляле своему сделать хорошо — второй ладонью тоже гладит беспорядочно нежно, то по груди, по шее, то на лицо заползая и красные зацелованные губы, чуть припухшие, потрескавшиеся от дыхания, осторожно большим пальцем гладит, а всеми остальными — скулу острую и щёку там, где ямочка у Мирона должна быть. — Любимый мой, хороший, нежный мой, Мироша, как же люблю тебя, ляля, ласковый мой, славный мой, — шепчет он, ловя губами сорванные уже вздохи, а глазами — взгляд Мирона, дурной совсем, тёмный, нездешний и оттого такой красивый и желанный — взгляд, полный обожания и любви к нему, Валерке, взгляд, в котором удовольствие чистое и острое, как запах шелковицы. Хотя, казалось бы, запах шелковицы не острый нихера. А потом Мирон совсем затихает — дыхание его делается ровное и спокойное, весь он мягкий, податливый, рядом с Валеркой довольно расплывшийся и улыбающийся обкусанными губами тонкими так благостно, что Валерке плакать хочется. Ресницы веером над щеками трепещут вверх-вниз, вверх-вниз, потом замирают, и Валерка наблюдает, сам дыхание затаив, как медленно уходит из взгляда этого чернота — как зрачки, широкие и пьяные от пережитого оргазма, уже становятся, голубые яркие радужки на свет являя. Любуется. Сам же отстранённо Миронову сперму Мирону же по животу лениво размазывает, мягкому и впалому, слегка под его пальцами подрагивающему. И натыкается на шрам — не такой уже и старый, чуть выпуклый под подушечками пальцев, длинный, по животу до самого пупка. Как раньше не заметил? — Это чего у тебя, Мирош? — спрашивает так, мимоходом, и в лицо тут же экран смартфона тычется, будто бы не Мирон тут секунду назад лужицей растекался. «Не надо потом скажу». — Потом так потом, ляль, как хочешь, — уверяет его Валерка, мягко во влажный висок целуя, и Мирон опять растекается под боком — ногу на Валеркино бедро закидывает, руку на бок, ближе придвигается, носом в сгиб шеи утыкаясь, в самый запах. Как засыпают они, Валерка не помнит. Утро встречает его пустой постелью и опять страхом до подзабытой так-то тахикардии, потом — шумом откуда-то из кухни, шебуршением тихим, стуком посуды, и тахикардия отпускает. Валерка встаёт, потягивается, про себя отметив, что Мирон, ляля его заботливый, его укрыл уходя и даже футболку какую-то на него нацепил. На душе тепло сразу становится и так легко, что на шум из кухни Валерка летит почти. Оттуда пахнет кофе и свежими сырниками, Мирон румяный, будто уже на морозе побывал, и весь светится словно — смотрит на него голубущими своими глазами тепло и приветливо, и смеётся громко и звонко, когда Валерка голосом хриплым и сорванным (ну вот как будто он вчера ночью орал, а, ну что за блядство!) шепчет: — Утро, Мирош. «Утро», — тычется ему в нос очередная заметка. Потом другая: «Спасибо тебе». — За что? — хрипит Валерка и почти не удивляется, парой секунд спустя читая: «Мне было хорошо с тобой». — Мне тоже, — улыбается он. — Так хорошо, что как вроде бы я тебя всю жизнь ждал и всю жизнь знал, что ты такой будешь. Как словно я её уже с тобой прожил где-то там и теперь вспоминаю просто. Мирон удивлённо глаза округляет, что-то строчит долго и усердно, да и сам Валерка от себя такой речи не ждал. Единственная его речь, заранее вчера заготовленная, лежит где-то в кармане куртки вся мятая, а может вообще её Валерка где-то впопыхах проебал, да оно и к лучшему, потому что речь откровенно хуёвая, а это вот — это спонтанное вышло ничего так, пиздато, Валерка удивлён, но ему нравится. А Мирон хмурится. «Ты не знаешь меня совсем, Валера. Ты ничего не знаешь, какой я, даже не предполагаешь. И я тоже рад, что это случилось, очень рад, потому что ты такой хороший кажешься, я альфу — тебя, то есть, впервые с мужем не сравнивал, ни минуты, что тебя видел. Но всё равно страшно, что ты не таким окажешься, или я не таким. Жизнь это больше, чем секс, в жизни ты, может, меня не полюбишь. Может, пожалеешь». И это так понятно, так нормально, что Валерке даже не обидно — ни за себя, ни за Мирона. Он лялю своего к себе ближе притягивает, обнимает, ладонь удобно на коротко бритый затылок опускает, для поцелуя на себя тянет, а потом в самые губы шепчет: — Я одно только жалею, что голос твой слышать не могу, красивый же он небось, — и тараторит, пока Мирон, чуть напрягшийся, вон не выскользнул: — И стоны ещё твои. В этот раз без стонов совсем тихо было, так непривычно. Хорошо очень, невероятно просто хорошо, извини, охуеть как хорошо, заебись просто, но и стонов бы как-то хотелось, ну, чисто гипотетически, ну не смейся, ляль! А Мирон и правда смеётся, сотрясается весь от добродушной такой истерики, когда правда смешно. Пальцами по сенсору не попадает. «Об этом точно не жалей пожалеешь говрю же н знаешь меня совсем». — Почему это? — теперь удивляется больше Валерка, то ли от слов этих, то ли от ответа, немедленно же ему со смехом предъявленного, с улыбкой не злорадной, но такой на Мирошином лице неожиданной, незнакомой, то ли от того, какой с этой улыбкой Мирон кажется новый, другой будто… «а я когда говорить мог очень во время секса на философские темы пиздеть любил» …но от того не менее красивый.