45км от Харькова

После Рождества жить они, как-то не сговариваясь особо, остаются у Валерки: у него дом старее, конечно, и хуже, если так смотреть, объективно, но зато тепло, потому что котёл газовый современный пиздатый, а у Мирона — дубак лютый, потому что, как увозили его на скорой ещё до Нового года, так в том доме никто и не топил с тех пор; даже стёкла на окнах инеем нихуёвым таким взялись. В общем, Валерка своего лялю в морозилку эту не пустил, вещи только кое-какие помог собрать — забежал вместе с Мироном, даже не раздеваясь, минут на пятнадцать, — и определил жить до весны у себя, а там видно будет. Про себя думал, конечно, что ага, щас, до весны только, ну да, ну да, не пизди напрасно, но вслух не озвучивал и тему не поднимал. Тем более Мирон в разговоре обронил как-то «лето будет, и мне тоже котёл поставим, ага?», и Валерка на это «ага» головой покивал чинно, а спросить у ляли своего, это он что, после зимы к себе обратно от Валерки уйдёт, так и не решился, а потом момент был упущен. Не до выяснения жилищных вопросов стало. Начался быт. И тут Валерка честно должен был признать — Мирон, сука, был прав: секс это одно, а жизнь другое. Секс — это просто: тихие беззвучные вздохи Мирона, его худое, жилистое тело под Валеркиными ладонями, влажная жаркая теснота и приятное чувство тяжести, когда расслабленный, хорошо оттраханный Мирон растекается у него под боком, уткнувшись тёплым носом в изгиб шеи, а жизнь… Жизнь — это сложно. Мирона неожиданно оказывается в доме и в жизни этой много, как-то словно чересчур — он просыпается рядом с Валеркой утром или будит его к завтраку, он хлопочет с ним по хозяйству, обедает и ужинает, по его заказу они с Валеркой смотрят иногда вечерами то самое концептуальное хитровыебанное кинцо на ноуте, вместе иногда ходят в магаз и вместе же спят. А если они не делают что-то вместе, Мирон всё равно очень рядом, близко, голову поверни — и увидишь, вот он: рисует что-то на мольберте, в красках извозюкавшись, или в планшете чёркает, книгу читает, в мобилу залипает или в ноут, посуду моет, готовит, стирает, да просто рядом сидит и Валерке знакомо радужно улыбается, как много месяцев улыбался из-за своего забора. Но то забор, а то вдруг такая близость. И Валерка так-то и рад, безумно, пиздецки рад, а с другой стороны — живут они вдвоём меньше месяца, а он чувствует странное что-то, как будто бы передоз Мироном. Как будто его ну слишком уж много. Как бывает, когда из душного людного помещения на улицу, где свежо и воздух такой чистый, вкусный, пьянящий, что голова кружиться сразу начинает и тошнит от воздуха этого охеренного. Так и от Мирона. Ну, не тошнит, в смысле, но Валерка как-то резко оказывается не готов к тому, что его будет рядом так много и часто, и что всё, о чём он думал долго и болезненно, вдруг так резко станет правдой, и Мирон будет — улыбаться ему, Валерке, целовать его, обнимать, этими своими ладонями лялиными без стеснения будет хватать Валеркин член, и губами тоже… А потом сидеть рядом с ним на кухоньке истинной невинностью, обеды-завтраки готовить, молчать и смотреть так ласково-ласково, нежно, чуть смущённо, и краснеть, когда Валерка ему своеобразные грубоватые комплименты отвешивает, так скромно краснеть и улыбаться аккуратно, как будто бы не он ночью у Валерки в рот брал. Это всё охуенно конечно, но вместе с тем — охуеть как много и резко. И Валерка из-за этого мастерски загоняется. Когда утром готов простецкий, но, как Валерка любит, сытный завтрак, он подбирает тарелку с вилкой со стола и под цепким внимательным взглядом голубых Мироновых глаз уходит есть в комнату, к телеку, а когда Мирон присоединяется к нему, оказывается, что Валерка уже доел — и как успел вообще? — и опять оставляет омегу одного. Примерно то же повторяется в обед, с той лишь разницей, что Валерка, как назло так «удачно» подгадав, собирается в магаз перед обедом — «да на пять минут, ляль, там делов-то, я мигом» — и пропадает чуть не до вечера. Когда он возвращается, его порция борща дожидается на плите в кастрюле, а Мирон, улыбнувшись, извиняется перед Валеркой, ткнув мобилу тому в лицо, что будет сейчас занят: «срочный заказ на корректуру кое-чего, не сердись». Валерка не сердится — он вздыхает с облегчением и, проглотив борщ, сам утыкается в ноут в наушниках, всё равно стемнело уже, делать так-то нечего, и залипает в какой-то сериал про ментов теперь уж точно до вечера, и от Мирона только отмахивается, даже когда тот ужинать зовёт. — Да я ел недавно, не хочу, — ворчит он и сразу же опять напяливает наушники. Мирон ужинает один, потом один же моет посуду, один смотрит телек, пару раз поткнувшись к Валерке и получив только небрежные отмашки, один отправляется спать. Даже утром Валерка встаёт раньше, оставляя Мирона досыпать одного, сам завтракает и уходит чистить снег во двор. Когда чуть позже проснувшийся Мирон предлагает ему помощь, Валерка гонит его прочь под предлогом слабого ещё здоровья, да и после гонит прочь каждый раз, когда Мирон, улыбаясь, пытается помогать. Рычит, когда Мирон затевает уборку и массовую помывку в хате. — Ну бля, ляль, опять воду всю изведёшь, так ещё и в холодной бабраешься, простынешь, что я с тобой наново больным делать буду?! — огрызается он, насильно отбирая у Мирона мокрую, холодную тряпку и сам корячится покорно, полы натирая. Так себе натирая, конечно, на отъебись больше, но всё же. Примерно так же он встречает Мироновы порывы к стирке — «Ну ляль, ну лежало оно тут два месяца грязное, и спокойно до весны долежало бы, ну брось!» — и к штопанью — «Да порвётся же всё равно, Мирош, ну чего ты глаза садишь в потёмках, ты б ещё вон, шнурки на кедах моих огородных погладил!» — и к планомерной систематизации Валеркиных необъятных запасов. Вот последнее особенно из колеи как-то выбивает. Лезет Валерка в старый, нерабочий уже лет надцать холодильник, в кухне по большей части как складилище нужного и не очень барахла обретающийся, зная, что там на нижней полочке есть то, что в каждом доме имеется за архиважной надобностью — огромный пакет с пакетами поменьше, беспорядочно в него напиханными. Лезет на автомате, не глядя даже, потому что за годы пакет этот с места и на миллиметр не сдвинулся, только пылью и жиром с кухни медленно покрывался, вот Валерка и тянется рукой, чтоб первый попавшийся кулёк себе для каких-то нужд выцепить… И пальцами сперва пустоту хватает, потом, чуть вперед подавшись, натыкается изо всех сил на полку, которой там отродясь не висело (потому что в гараже где-то валялась в паутине вся), и уёбывается в неё от души, попутно валяя на пол разную херню, которой — Валерка точно помнит! — нихера там раньше не было. — Шо за бля?! — орёт он в пустоту, ответа так-то не требуя и не ожидая, потому что не привык, и аж вздрагивает, когда на плечо ему ложится сильная уверенная ладонь. — Ляля, блядь! Он оборачивается и ловит вопрошающий взгляд Мирона — голубущие его глазищи снизу вверх, смотрящие цепко, пристально, чуть испуганно Валеркиной резкостью. И телефон с открытыми заметками, тычущийся Валерке в лицо. «Что случилось ты кричал» — Да пакет хотел взять, а тут вот, — Валерка пожимает плечами, кивая себе за спину, на открытый настежь и разгромленный им неосторожно холодос, — чёт потерялся даже. С хера у меня тут такой порядок, не ожидал. А Мирон вдруг улыбается широко, лялиной своей довольной улыбкой и быстро нащёлкивает в заметках: «Я убрался там позавчера. Пакеты теперь за дверью». И таких мелочей ебать как много. На полочке рядом с умывальником такой немецкий, сука, орднунг, шо Валера как-то не сразу находит там однажды свой шампунь от перхоти, а когда находит, удивляется — он, во-первых, совсем новый, а в последний раз было на донышке, а во-вторых, он стоит, мать твою, не как попадя, рядом со стаканом с зубными щётками, а красиво у стеночки, рядом с мини-батареей других баночек, Валерке не знакомых. — Вот нах тебе шампунь, Мирош, если у тебя волос пять миллиметров? — спрашивает он тогда и получает в ответ ещё один сюрприз — такой неожиданно ёмкий для своего ляли взгляд в духе «что ж ты такой недалёкий, Валь». И поцелуй, следующий за этим, такой снисходительный и прям ощутимо отеческий какой-то, будто бы папуля нерадивого сыночку вроде и ругает, а вроде и жалко его, пиздюка. Таки дела. В холодосе — в нормальном, в рабочем, а не том, который заместо бронированного сейфа, — жратва на полках лежит тоже по-другому, с учётом какого-то там хитровыебанного «пищевого соседства» или как-то так, кажется, Мирон выразился. С понтом нельзя сырые овощи рядом с молочкой держать, и банку с мороженным укропом для супов возле сметаны тоже, потому что сметана потом укропом смердит. Вот же выёбистая дохера умная ляля! И шмотьё Валерки он во всех шкафах как-то незаметно разложил не то что по назначению, но ещё и по цветам. И разную бытовую херню, которая у Валерки по всему дому обычно валялась, в логичные места пораспихивал. Ну, то есть для него, для Мирона, логичные, а Валерка мучится, когда шарится на тумбочке под вешалкой в прихожей, куда он привычно швырял всегда ключи, почти полчаса, а находит их почему-то, сука, на подоконнике маленького окошка возле двери — рядом с какими-то магнитами, мелком от тараканов и баночкой гвоздей. Ну, вернее, не почему-то, а потому что так Мирон решил. Валерка даже думает мстительно, заныкать куда-то понтовые беспроводные Мироновы наушники или зарядку от ноута или эту палочку-рисовалку от планшета. Но потом застаёт как-то своего лялю сосредоточенно отдраивающим грязнющую старую сковородку, которая, Валерка ещё из детства помнит, всегда была чёрная, жирная и насквозь будто прокопчённая, и мстительное желание само как-то нахуй идёт. Назавтра сковородка блестит так, что в ней лучше зеркала отражается заспанный Валеркин еблет, а у Мирона половина пальцев в напалечниках, а половина залеплены пластырями. Какая уж тут месть. Валерка даже забывает, что у него вроде как перенасыщение Мироном было, и вечером, затащив своего лялю в постель, вместо секса просто зацеловывает и вылизывает буквально его ладони и покрасневшие пальцы со стёртыми местами до крови подушечками. — Ну нахера ж ты так убиваешься, Мирош, — шепчет он между этими влажными поцелуями прямо в широкие ладони, лижет, прихватывая губами, запястья, где под тонкой бледной кожей так ярко выделяются вены, спускается по предплечьям к локтям, переходит на грудь, на шею. — Ляленька, Мирошенька мой, солнышко, ну зачем… Тебе же больно так… Ну не надо… И Мирон опять дышит тихо, сорвано, откидывает голову, подставляясь под Валеркины губы, язык, ладони и пальцы шеей, плечами, грудью, всем собой подставляясь, притираясь, открываясь так отзывчиво, что Валерка чуть с ума не едет, всего своего омеженьку вылизывая и облапывая — так рьяно и жадно, что Мирон кончает и без руки, и без пальцев, и вообще без чего либо, кроме поцелуев по всему телу, и сам Валерка не сдерживается, как пацан сопливый спуская в штаны от одного только вида своего ляли — расслабленного, по постели растёкшегося, без секса выебанного и затраханного. И это так ярко, что Валерка даже смиряется на время с тем, что в жизни его и в доме Мирон везде. На время, правда. Валерка же мастер загонов на пустом месте, хули. Уже через неделю его опять накрывает, опять бесят ключи не там, где он привык, и пакет с пакетами не на своём месте, и необходимость убирать банку с укропом подальше от сметаны, и то, что Мирон лезет со своей помощью везде и всюду, и Валера снова уходит в игнорирование, мудак. Хорошо так уходит, очень обидно на самом деле, и уже даже Мироновы ладони, опять стёртые до ранок, но теперь уже о дорожку-рогожку в прихожей, которую он с маниакальной упёртостью чистил не один день (потому что не поддавалась, паскуда), не спасают. Валерка Мирона игнорит, бегает от него, отмалчивается и сам себя съедает заживо из-за этого. Почему-то поговорить с Мироном не вариант, Валерка сам хер знает, почему. Ныть обо всём Ванечке — тоже: он стал в последнее время чёт сильно нервный, не иначе как на гормонах, потому что даже вовсю подкаблучному Лёхе попадает. Сам Лёха тоже не вариант, потому что он, как истинный подкаблучник, обязательно спизданёт Ванечке, а Ванечка нервный, помним, он Валерку скорее словесно отмудохает, чем как-то поможет в себе разобраться. Ваня Нестеров в этом плане сам пиздюк — они с Олежей что-то цапаются всё чаще, сходятся-расходятся, мирятся-ругаются, и там у них такая Санта Барбара, что соваться себе дороже. Олежа отпадает по тем же причинам. Колька-гад же свалил в Харьков. Вот и что делать? Валерка, конечно, звонит ему, пытаясь капать на мозги своими заёбами и загонами, но Колька подозрительно быстро сливается, прикрываясь делами и «заебал ныть как баба, у тебя язык есть, у Мирохи пальцы, вот и побазарьте наконец, хули ты себя накручиваешь, взрослые же люди». Взрослые, это да. Ебать какие взрослые, думает Валера, причём оба, когда в ответ на попытку действительно поговорить и провести время вместе не за сексом или просмотром разной хуйни в нэте Мирон красиво так морозится под предлогом, что ему работать надо. Вот тебе и взрослые. Валера, конечно, допускает, что Мирон действительно занят, но обижается, как пиздюк безмозглый и опять уходит в игнор и самонакручивание. А вдруг у них реально ничего не получится? А если это всё ни во что не выльется? Не приживутся? Характерами не сойдутся? Если Валерка себе всё придумал? Если в один прекрасный день Мирон уйдёт? В ближайший день и далеко. Да даже если и опять за соседский забор — всё равно далеко, дальше блядских галактик, потому что после пережитого, после того, что Мирон под кожу только Валерке не пролез, это будет неизмеримо далеко. Потому что отпускать от себя лялю своего как-то не хочется. Потому что от самоедства этого, от самонакручивания Валерку в холод то в жар бросает, стоит только крайность себе вообразить — Мирона не рядом. И это странно как-то. Сам же был недоволен вроде, сам бесился, а теперь… Валерка думает, что это сродни зависимости. Что это одержимость. Что даже передознувшись не один раз, он как нарик хочет всё равно ещё и ещё — пусть и опять до передоза. Потому что без — начинается ломка натуральная. Потому что, когда Мирон на день всего, предварительно послушно отчитавшись, что зачем, в Харьков сматывается, Валерка мобилу из рук не выпускает, изводит себя и накручивает, пока не получает короткое «я на месте, всё ОК», как манны небесной ждёт, а потом чуть до потолка не прыгает, получив вечером долгожданное «еду домой, очень по тебе скучаю <3». Потому что с ключами не на своём месте и задрочками с «пищевым соседством» он пусть не смиряется, но готов как-то свои взгляды пересмотреть. Потому что действительно удобно так-то стало футболки из шкафа выковыривать, когда они аккуратно так свёрнуты и рядочком сложены, а сковородка всё ещё блестит зеркалом, идеально отражая Валеркин еблет, и по дорожке-рогожке топтаться сапогами с улицы только стрёмно как-то, жалко. Потому что однажды Валерка, сам того не желая, чесслово, подслушивает Мирона с Олежей — тот, как обычно, платёжки притащил и задержался потрындеть, или это Мирон его задержал, не важно. Важно, что Валерка услышал — звонкий возмущённый Олежин писк, мол, вот он ссыкло, однако, а ещё альфой называется, и что Олежа так-то на Мирохином месте давно бы домой слинял, раз такие дела, и вообще, у кого из них язык, извини, конечно, нормально работает. Потому что, с Олежей попрощавшись, Мирон во двор возвращается тихий какой-то. В смысле, ещё тише обычного, поникший и задумчивый, а вечером спать укладывается раньше, и Валерка, рядом на кровати с ноутом зависающий, слышит, как он дышит неровно, прерывисто, как будто всхлипы сдерживая. Потому что, ну бля, он же не хочет счастье своё проебать, так? Потому что это же оказывается не так сложно на самом деле — взять своего лялю ласково за руку, рядом с собой усадить, обнять, в коротко бритую макушку поцеловать нежно, запах молока и шелковицы полной грудью вдыхая. — Давай поговорим, Мирош. Я так давно с тобой не говорил. Могу тебя часами слушать, ляль, честно. И в ответ широкую солнечную улыбку получить, и взгляд голубых огромных глазищ влюблённый бесконечно. Лёгкий тычок необидный в бок. И экран смарта с открытыми заметками. «Читать, балбес))»