45км от Харькова

Волосы у Мирона отрастают поразительно быстро. Стоит Валерке привыкнуть к ощущению ёжика-щёточки под своей ладонью, который забавно так шуршит в тишине и на самом деле очень приятный на ощупь, такой же залипательный, как и улыбка Мирона, его пальцы и коленки, и ощущения вдруг как-то резко смазываются — неожиданно и непредсказуемо, хотя Валерка своего лялю каждый день вроде взглядом пожирает и облапывает под вечер всего. Ещё вчера казалось бы у него под ладонью этот колючий антистресс: они с Мироном валяются на диване, смотрят блядский телек — вернее Мирон лениво щёлкает пультом, переключая каналы по надцатому кругу и никак не находя чего толкового, а Валерка просто лежит у него под боком, засыпая почти от мельтешащих на экране картинок, и лениво гладит по затылку. Вот просто так. Не возбуждающе, не эротично, без подтекстов — просто потому, что ладонь приятно трётся о щёточку волос, потому что пиздецки нравится это ощущение, когда под пальцами, покалывая кожу, чуть приминаются короткие волоски. А ещё нравится то, как плывёт от этой ласки-не-ласки Мирон. Как он, сам того, наверное, не замечая поначалу, под ладонь Валеркину подставляется, поворачивается, чтобы удобнее Валеркины пальцы на затылок или макушку легли, погладили, нажали, где нужно. Как он про телек скоро нахер забывает, пульт куда-то на диван отбрасывает, а сам глаза блаженно щурит и губы в улыбке тянет. Как ближе к Валерке жмётся за лаской уже настоящей. Как потом, тут же в гостиной на полу на коленях стоя, в рот у Валерки берёт, перед этим в заметках коротенько просьбу-приказ настрочив: «Ладонь не убирай». И Валера и не убирает — смотрит, как натягиваются вокруг его члена тонкие влажные губы, краснеют, блестят красиво; как втягиваются и без того всё ещё впалые щёки, скулы кажутся острыми-острыми, болезненно как-то очерчиваются, а сверху веером пушистым трепещут ресницы, фигурные тени на щёки отбрасывая; как пальцы Мирона длинные лялины Валере в бедра до синяков сильно впиваются. Смотрит, членом горячий слюнявый рот и узкую глотку ощущая, а ладонью — короткие, иголочками колкие волоски на затылке Мирошином коротко бритом, и это такой кайф, такая эйфория, что Валерка звёзды наяву видит, дыхание сбивает, зажмуривается до ярких пятен психодела под веками. И спускает, когда Мирон головой резко ведёт взад-вперёд, ёжиком волос о ладонь размашисто потираясь и тут же глоткой насаживаясь до упора. Потом уже они опять валяются на диване: Валера додрачивает Мирону рукой, медленно и лениво; Мирон дышит жарко ему куда-то в бок, уткнувшись неожиданно холодным носом в подмышку, а бритой колючей макушкой потираясь Валерке о подбородок; по телеку бухтит о какой-то мега-крутой сковородке тётка из телемагазина; вечер получается ебать какой охуенный. Но это ещё вчера. А сегодня, вернувшись из магаза с полным пакетом жратвы, Валерка мимоходом Мирошу, склонившегося над кухонным столом и сосредоточенно нарезающего картоху ровными красивенькими кубиками, мажет ладонью по голове и застывает сперва, зависает, глядя в никуда и так и не убрав ладонь. Пальцами на пробу ещё раз ведёт, с нажимом, будто бы проверяя, и, отмерев, пялится на лялю своего во все глаза. Вот вроде бы и тот же, что и вчера. Что и каждый день до того. Сутулая худая фигурка, выпирающий позвонок на вытянутой бледной шее, тонкие запястья, широкие ладони и аккуратные омежьи пальцы. Веснушки те же, впалые щёки тоже, тонкие губы, крупноватый нос, все морщинки на лице, но! Но привычный короткий ёжик волос вдруг ощутимо длиннее. И как Валерка раньше не заметил? — Ты это, — поясняет он на непонимающий взгляд Мирона, — обрастаешь опять, ляль. Мирон откладывает нож на секунду, проводит рукой по волосам, чуть оттягивая пальцами всё ещё короткие, но уже не такие колкие прядки, и плечами пожимает. Суёт в лицо мобилку с быстро набранным ответом. «Не критично пока потом побреюсь ок?» — Ок, — кивает Валерка и бросается помочь Мирону с обедом. Он, конечно, тот ещё кулинар, и лук у него из-под пальцев выскальзывает, сука, как маслом обмазанный, а режется коряво и грубо, большими кривыми ломтями, но Валерке-то что — Мирон всё равно на помощь такую улыбается широко и солнечно, в щёку Валерку целуя, а после обеда строчит его поварским талантам глупые комплименты вперемежку со смайликами-поцелуйчиками. А потом Валерка застаёт его возле зеркала с бритвой. Он заходит в гостиную, где стоит трюмо с большим зеркалом, и сперва даже внимания не обращает — пристраивает куртку на вешалке рядом, бросает ключи на тумбочку ниже, упрямо отказываясь оставлять их на окне возле двери, и только потом, разматывая шарф, поднимает голову и видит Мирона. В отражении зеркала — его задумчивый серьёзный взгляд. Валерка улыбается, когда видит сосредоточенно нахмуренные брови и глубокую складку-морщину между ними, прикушенную губу — прям не ляля, а мыслитель. Вот Мирон склоняет голову на бок, щурится, прикидывает что-то — зачёсывает пальцами уже порядочно отросшие волосы то в одну сторону, то обратно, головой вертит, — и у Валерки в груди теплеет от того, как уголки его губ подёргиваются, сдерживая улыбку. Любуется собой поди, блядская кокетка. «Сука, какой же он у меня красивый», — думает Валерка собственнически жадно, потому что, хули, правда же: Мироша просто охуенный со всех сторон, любым охуенный, пиздец насколько охуенный, и это для Валеры не сюрприз, не открытие ебучее, нет, просто вот в этот момент почему-то шибает осознанием острее обычного. Может, от хрупких запястий, что из рукавов лёгкой кофты трогательно белеют. Может, от полуулыбки этой лялиной в отражении зеркала — такой приятной Валерке, будто бы ему важней собственного осознания в надцать раз, чтобы ляля его тоже себя красивым считал. А по улыбке видать чётко — считает, нравится. Может, от пальцев длинных, что в длинные же порядочно пряди зарываются. Валерка сглатывает и губы облизывает, потому что с осознанием шибает ещё и мыслью, что, может, ну её нахуй, бритву эту, и короткую стрижку тоже нахуй пока, хоть Валерка определённо к колючему Мирошиному затылку не то чтобы прикипел — он Валерке как личный сорт герыча уже стал, вместе со всем Мироном целиком. Но бритву определённо нахуй. Не насовсем, нет. На время. Должен же Валера заценить своего лялю со всех сторон и ракурсов. Во всех видах, формах, способах и позах… Мирон перед зеркалом дурачится уже явно: отросшую чёлку на глаза себе занавешивает — ну, пытается точнее, потому что и отросшей она короткая какая-то, до середины лба не достаёт ещё, — потом назад зачёсывает, морщится и, хитро сощурившись, набок, как у Гитлера зализывает. Уголки губ ещё чётче вздрагивают, из полуулыбки в улыбку знакомую, солнечно-широкую перерасти грозясь, и Валерка вголос хихикает. — Ой, бля, ляль, ну и кто из нас пиздюк с детством в жопе после такого, — гыкает он беззлобно, да и с чего б ему злобиться на Мирошу своего, ну, правда? Только момент упущен явно. Мирон с Валеркой взглядом в отражении встречается и вдруг испуганный какой-то делается, грустный сразу. Уголки губ вниз, брови хмурым домиком, ладонь из волос вон, будто бы обожгло её. Будь это сцена киношная, Валерка уверен, сейчас бы на фоне треск стекла разбившегося звякнул. — Ты чего? — спрашивает он, когда Мирон, не оборачиваясь, бритву в руках судорожно сжимает, как в спасательный круг в неё вцепляется. — Испугал тебя, Мир, что ли? Ты прости, я ж не нарочно. Мирон не отвечает. Ну, в смысле, совсем никак — ни заметкой в мобиле, ни жестом, никак — так и сидит с глазами по пять копеек и бритву к груди прижимает, и Валера уже сам испугаться успевает (ну, мало ли, может, он, долбоёб, своего лялю тут до инфаркта довёл или похуже чего), когда Мирон вздрагивает, отмирает и улыбается ему знакомо осторожно, тут же опуская взгляд. Пушистые ресницы мажут по щекам пару раз и застывают, подрагивая. Ой. За время совместной жизни, Валерка этот жест уже выучил. Бывало и не раз. Когда ключи херовы опять оказывались не на тумбочке под вешалкой, а хуй пойми где. Когда зажарка к борщу пригорала. Когда Валерка омеженьку своего на улице без шапки застукивал. Когда вскрывались очередные последствия очередной уборки — в виде стётрых подушечек пальцев или коленок до крови. Типичный такой виноватый лялин взгляд в сторону. Полу-кокетливый полу-извиняющийся. Только сейчас-то он к чему? — Лялюш, — тянет Валерка ласково и осторожно, чтобы не спугнуть, — ну чё ты, а? Я ж не над тобой смеялся, я вообще не смеялся, вот те крест, я ж так просто! Я что ли мало дурю при тебе херни разной, ну. Чего ты куксишься? Тянет, а сам ближе с каждым словом подбирается и, когда Мирон, бреднёй этой словесной убаюканный, совсем ничего не подозревает, со спины его поперёк груди обнимает. — Попался! — хихикает Мирону прямо в ухо и тут же ухо, стыдливо покрасневшее, влажно языком лижет, щекотно, жарко и игриво. — Кто тут у нас такая булочка, а? Мирон в объятиях медвежьих его дёргается, фыркает, брыкается, головой крутит, ухо от посягательств спасая, а на «булочку» вдруг замирает и смотрит на Валерку уже не испуганно или виновато, а брови невообразимо скептически выгнув, мол, серьёзно, булочка? Это он-то, дрищ типичнейший — «булочка»? Точно не «суповой набор»? И Валера эффект закрепить спешит. — Самая красивая моя шелковичная булочка, — урчит он Мирону в затылок и тут же пальцы в отросшие волосы вплетает, — самая-пресамая, бля буду. — И добавляет, когда Мирон в зеркале довольно щурится на комплимент его дурацкий и улыбается: — Ты такой с этой причёской нежный у меня, миленький такой. Оставишь, мож, пока, ляль? И почему-то в этот момент стекло киношно трескает второй раз — уже в лютую колючую крошку. Мирон каменеет весь на долгое тягучее мгновение и с невероятной силой Валеркины руки с себя сбрасывает и самого Валерку пихает, на ноги вскакивая, в сторону куда-то. В лицо Валерке красноречиво средний палец тычется. Молчаливое такое «пошёл нахер». А Мирон, бритву прихватив и куртку свою с вешалки, из дома вон вылетает, дверью напоследок хлопнув. Валерка даже сделать ничего не успевает. Возвращается Мирон аж вечером по темноте, когда Валера себя до предела накручивает и глупости на эмоциях творит. Накручивает, потому что, ну бля, это ж ляля его, он же несчастье ходячее, на ровном месте уёбывается только так, с ним же всякое случиться может, а Валерка себе потом не простит по гроб жизни, что довёл, получается. Хер его знает, как именно довёл, но довёл же, не отпиздишься никак, от ответственности не отвертишься. А из глупостей — звонит Ванечке: а вдруг потеря у него обнаружится — он же Мирохин лепший друг и первый защитник с первого дня считай, вполне к нему мог побежать. Звонит и нарывается сначала на недовольного Лёху — видите ли, Ванечка за день устал, у него спинка болит, он почивать изволит, с хера ли Валерка его заеньку своим нытьём парить собрался?! — потом на такого же недовольного Ванечку, который, проснувшись окончательно и в суть вопроса въехав, Валерке вербальных пиздюлей отвешивает щедро — ага, довёл-таки Мирошу, скотина, гадостей, небось, наговорил, как вообще посмел, паскуда, вот попадись только, вот родит Ванечка и ещё и так, кулаками добавит, а то посмотри на него, бедный Миро, с долбодятлом таким жи… А там уже и Мирон возвращается: грустный, промёрзший весь, с губами синющими и, под шапкой дурацкой своей, опять привычно коротко бритый. Рукой в сторону дома своего в окно машет, там, мол, сидел. Валерка сначала к нему бросается — в объятия сгрести, отогреть, зацеловать, заласкать, извиниться за своё мудачество или самому пизды дать за то, что волноваться заставил, хто знает, — но Мирон таким взглядом на него смотрит — тёмным, глубоким, страшным — что Валерка к полу ногами прирастает, ни сдвинуться, ни дёрнуться. — Ляль, — шепчет он жалобно, опять накручивая, надумывая. Такие взгляды же просто так не проходят. Не бывает, чтобы такое без пиздеца обходилось, малой кровью, и Валерке ебать страшно, что сейчас, вот сейчас, прямо так — некрасиво, неправильно, неосторожно — между ними всё закончится и больше не будет ни-че-го: ни глаз голубых, что топиться в них впору, ни тонких губ, что улыбаются так трепетно, когда Валерка омеженьке своему ласковые глупости на ухо шепчет, ни пальцев, Валерку за руку цепко хватающих, ни башки бритой коротко не-лялиной, ни тёплого тела под боком, от которого так спокойно впервые в жизни. — Мирошенька. Мирошенька сейчас первый раз на Валеркиной памяти такой весь напряжённый, скованный и закрытый, одновременно и испуганный и злой какой-то, и Валерка думает — когда, что такого он вытворил, чтобы его ляля мягкий и солнечный превратился в… это. — Хороший мой… Валера и свой голос-то едва узнаёт — хриплый, жалобный, умоляющий. И дрожь в руках, стон облегчения едва сдержать может, когда Мирон, на пятках качнувшись, всё же идёт к нему. Куртку сбрасывает по пути, небрежно на вешалку кинув. Из кармана выглядывает бритва — Валерка пялится на неё все те недолгие секунды, что Мирон идёт к нему, почему-то на лялю своего смотреть страшась, — и поклясться готов, что в полумраке гостинки даже мелкие волоски, к насадке прилипшие, различает. А потом ему на запястье ложатся холодные — ледяные просто — Мироновы пальцы. «Поговорить нужно очень серьёзно. О многом», — сообщает заметка на экране мобилы, и Валера читает её с трудом. То ли потому, что серьёзный разговор его самого до усрачки пугает, то ли потому, что Мирон дрожит рядом — всем телом как-то — и смарт в его ладони тоже. — Хорошо, — давит из себя Валера и по-джентельменски ведёт Мирона под руку к дивану. Не потому, что манеры вдруг взыграли, а оттого, что Мирона неожиданно шатает и ведёт, как пьяного, на каждом шагу. От нервов, наверное. Потому что пахнет от него всё ещё молоком и шелковицей. А ещё морозом, напряжением и страхом. На диване Мирон просит «не перебивать» и утыкается в телефон, строча огромный, судя по всему, моноложище, а Валерка смотрит на него — на фигурку, на самом краешке сгорбившуюся, в экран мобилки почти что носом утыкающуюся, — и думает, что сейчас самое время готовиться морально к пиздецу. К тому, что в монологе окажется какая-нибудь жесть из разряда «я с тобой больше не могу и потому ухожу, прощай». Или «я тебя больше не люблю, прости». Или «я вообще тебя так-то никогда не любил, Валер, так уж вышло». Но вместо этого в голову лезет только, какой Мирон сейчас ранимый и трогательный. Как его хочется к себе прижать, на колени затащить и не отпускать больше до самой смерти. Как хочется ласково по спине сутулой провести, позвонки пальцами даже сквозь свитер прощупывая, и на ухо прошептать глупое и нежное «не сутулься, ляль». Потому, когда Мирон протягивает ему свой монолог, Валера не готов. К такому в принципе никогда нельзя, наверное, быть готовым. Потому что там не «прощай» и не «не люблю». Там исповедь. Там сбивчивое «в той аварии я сам виноват, я за рулём тогда был». Сорванное «жарко было в салоне, окна настежь, ветер в лицо». Покаянное «у меня волосы были тогда длинные-длинные, ниже плеч, густые, кучерявые как у Ванечки нашего, заколкой плохо держались, а я перед выездом хвост затянуть поленился». Болезненное «мы в столб въехали, потому что ветром блядские эти волосы мне в лицо, в глаза задуло резко, убрать не успел». Жестокое «пассажирское сидение всмятку, а меня только в панель вдавило, хотя лучше бы я, сука, сдох тогда, лучше бы я, потому что я виноват, а они жить заслужили, и Костя, и Митенька, и тот, который ещё не родился даже, о котором я даже тогда ещё не знал»… А рядом Мирон — как с креста снятый, весь больной насквозь, несчастный, такой хрупкий, что сам гляди стекольной крошкой рассыплется. Странно, что Валера совсем не боится, когда, дочитав, молча его в объятия сгребает — сломать, раскрошить эту хрупкость нечаянно. Странно, что после этого все страхи сами куда-то уходят — всё становится легко и ясно, кристально прозрачно и однозначно, безо всяких заумных вариантов. — Ты не виноват, ляль, прости уже себя наконец, — шепчет он, всем телом ловя ответные громкие всхлипы и рыдания. — Прости и не наказывай зря. Ты же для меня всё равно самый лучший, самый хороший. Ты всё для меня, Мирош. И поверь мне, для меня ты не виноват. Засыпают они тут же — на диване — сплёвшись в одно целое руками-ногами, всем естеством, наверное, сплёвшись, да так хорошо, что после этого — уже навеки. Не разорвать. Не разъединить никогда и ничему. Даже прошлому. Даже волосам дурацким. — Как захочешь, так и отпустишь, ляль, — говорит Валерка, приятный короткий ёжик ладонью поглаживая и улыбаясь уверенно. — А не захочешь, не отпустишь, бритва вон всегда под рукой, делов-то. Мирон губы кусает, хмурится забавно, утром уже не такой мрачный и безнадёжно отчаявшийся. «А тебе самому как я больше нравлюсь?» И смотрит глазищами своими невыносимыми в душу считай, заставляя Валерку глаза закатывать, мол, ну сколько раз тебе ещё повторять, ляль, что ж ты тупенький у меня такой, даром что мужик умный и взрослый. — А мне… — Валерка вспоминает фотку, которую Мирон утром же и показывал — высокий мужик-альфа, простой красотой грубоватой красивый (Костя), пацанёнок, на него глазами и носом-картошкой похожий до боли (Митенька), и ляля Валеркин, который тут действительно ляля совсем: низенький, полноватый слегка, кучерявый и улыбчивый. — А мне ты любой нравишься, главное, чтоб счастливый. И в груди делается тепло и правильно от того, как Мирон, к нему теснее прижавшись, просто молча кивает согласно. А потом покрасневшим носом шмыгает громко, момент некинематографично разрушая, и чихает Валерке в плечо не аккуратно и слюняво. — И здоровый обязательно, — качает Валера головой. — Вот попробуй только опять заболеть, дебила кусок, я тебя сам в следующий раз вообще налысо побрею.