say you love me

POV — Ты не позвонил. Пишу и откладываю телефон на скомканное одеяло, утыкаясь взглядом в стену. Прижимаю колени к груди и задумываюсь о том, как недавно осуждала таких женщин. Обещала себе не быть надоедливой и истеричной, а по итогу вместила в себе эти два и не только понятия: ты вчера едва успел уйти, а я уже ждала тебя назад. Но это побочные эффекты моей жизни. Я не читала инструкцию по применению. Мама говорила: нужно быть гордой. Ложась на бок, открываю в сотый раз за день профиль Дживон и думаю: я не гордая. Пролистываю фотографии, стараясь не замечать покалывания в груди, и в который раз сравниваю себя с ней. Дживон худая. Я - так себе. У Дживон светлая кожа. Я - какая-то желтая. Она миниатюрная. Я - нет. Мама говорила: у тебя повышенное чувство самозащиты. Ты предпочитаешь не замечать происходящего вокруг, чтобы не причинить себе боль. Этим ты, кстати, в отца. Усмехаюсь, вспоминая, какой тяжелой встряской стала для меня последняя встреча с Тэхеном. Пальцем провожу по фотографии Дживон - она там, в Японии, и одета тоже дофига по-японски. В розовое. Я, может, наивная, может, та еще дура, но я не слепая. А из Тэхена отстойный актер. Да и только идиот не поймет, что вокруг имени Сон Дживон слишком много тайн. Погода не радует. Обещают сильные ветра еще несколько дней и грозу, а родители шлют фото с пикника и солнечный Сидней. У нас, пишут, восемнадцать градусов. А у вас? А у нас перепады температур, ма, лето никак не решится, каким ему быть, и от этого тошно. Мама говорила, что я мазохистка, еще с тех пор, когда в детстве била себя за каждую оплошность или на синяки пальцами давила сильнее, чтобы причинить себе боль. Усмехаюсь, вспоминая слова мамы и открываю фейсбук. Вбивая чужое имя в строку поиска, думаю, что мама, наверное, назвала бы это душевным сэлфхармом и отправила бы меня к психологу. Как тогда, в детстве. И, наверное, не была бы так уж и неправа. Потому что это больно. Потому что вы были счастливы. Это видно хотя бы по аватарке заброшенного профиля, маленького квадратика, на который я пока не нажимаю. У тебя мятные волосы и улыбка, открывающая десна, такая, которую сама я видела крайне редко за четыре месяца. Так ты улыбался только друзьям, а мне - в редкие моменты, когда я тебя умиляла или смешила. С силой нажимаю на иконку профиля, мечтая вбить пиксели в имя, но это только отдается ноющей болью в сердце. Будто пальцами я давлю на него - в сплошной синяк. Пролистываю страницу, последняя активность которой была девять месяцев назад. Ровно столько, сколько вы с Дживон расстались. Будто годы отношений отцепили как ненужный груз. Листаю страницу вниз, к стенке. Пролистываю годы ваших отношений, колорит чувств и эмоций. Вашу любовь, поцелуи, объятия. Сотни люблю и скучаю. Щеки пульсируют и горят так, будто мне влепили сильную пощечину. Ты держишь ее за талию, целуешь в щеку, смеешься. Сколько раз нужно людям прикоснуться друг к другу, чтобы получилась любовь? Сколько раз ты должен прикоснуться ко мне, чтобы смеяться со мной так же, чтобы разрешал мне себя фотографировать? У нас с тобой одна-единственная общая фотография, а у нее с тобой - сотни. Ты любил ее. Это видно по прикосновениям, даже по твоим кривляниям на фото, и это совсем другой Юнги. Смотрю на тебя как на героя чужой истории, как на незнакомого человека, потому что я тебя не знаю. Мне не разрешено тебя знать. Ты любил ее. Это видно по видео с ее выпускного. У нее никаких японско-розовых прядей, красивые, цвета горького шоколада струящиеся волосы. А ты, тогда еще брюнет, улыбаешься, смотря, как она позирует для фото в своем коктейльном коротком черном платье с букетом красивых алых роз. Несправедливо. Ты за все время только выплескивал свой негатив на меня за мою одежду, которая по сравнению с тряпкой на ней - религиозное одеяние, а на нее смотришь влюбленным и восхищенным взглядом, когда как на меня - злым и раздраженным. Я некрасивая, да? Она худая, всё поэтому, да? Ты любишь ее. Не любил, любишь. Иначе ты не писал бы о ней, верно? Сколько слов ты посвятил ей, а сколько - мне? Ты любил ее. Утыкаюсь в подушку, отпуская телефон на поверхность кровати и реву, как дура. Ты ненавидишь, когда я плачу, хоть я и плакала перед тобой от силы раза два. Когда Кот заболел и пришлось оставить его в клинике на всю ночь и когда я ужасно скучала по родителям. Но сейчас тебя нет рядом, чтобы показать, как тебя бесят мои слезы, а в телефоне по сотому кругу проигрывается видео, как вы танцуете на танцполе и целуетесь. Знаешь, Ты даже целуешь ее по-другому. Крепко держишь, прижимая к себе, а в паре со мной - к тебе тянусь я. Поцелуи со мной отличаются от поцелуев с ней? Я не была особенной. Не буду особенной. Все, что мы делали с тобой, ты уже делал с ней. Эмоции которые ты испытываешь со мной, ты уже испытывал с ней. Ловлю себя на странной мысли: хочу, чтобы вы снова сошлись. Вы созданы друг для друга. Она в твоих руках смотрится красиво - такая маленькая и руки твои идут ее телу. Ты так счастлив на этих фотографиях и видео. Так бережно ее держишь, хрупкую, худенькую. Миниатюрную. А я почти твоего роста и смотримся мы, наверное, нелепо. Переворачиваясь на спину, слезы с глаз стекают в уши, а иногда застревают в волосах. Смотрю в потолок, включенный свет режет воспаленные от слез глаза. Кот запрыгивает на кровать и мордой бьется о мои ноги. Подбираю их под себя, потому что все еще на него злюсь. Усатый предатель. Но он не отстает - лижет мою лежащую ладонь, ластится, мурчит. А я снова плачу, садясь на кровати, закрывая ладонью рот. Потому что невыносимо. Мое сожаление собирается в перемычках моих пальцев, стекает с моих ладоней, разбивается о белую футболку темными пятнами. Чувствую себя дурой. Тэхен все знал. Знал, что она пишет мне, но позволил мне играть унижающую роль в этой хорошо продуманной пьесе. И ты все знал, но ничего не сделал. Добровольно позволил своей бывшей держать меня за дуру. Ты понимаешь, что ты унизил меня? Вы оба унизили меня перед ней, друг перед другом, вы унизили меня передо мной же. Но, наверное, это только моя вина. Потому что я знала, что все не просто так, но продолжала позволять вести эту игру. Сама позволила себе быть дурой. Сама позволила себя унизить. Сама предпочла не видеть очевидного, чтобы себя морально не уничтожить. Иронично, что в любом случае исход получился бы одинаков. Когда дождь бьет по крыше и разбивается об окна, когда Кот сворачивается и засыпает рядом с моей рукой, когда свет в комнате горит третий час, когда экран гаснет под ваши поцелуи и танцы, когда Ханбёль пишет, что она у себя в квартире на этот раз, потому что повздорила с Чонгуком, когда я без цели смотрю в стену перед собой сама не знаю сколько, когда застывшие слезы стягивают лицо, когда я почти ничего не чувствую, ты звонишь мне. Дисплей загорается, а я чувствую себя камушком, который пустили по поверхности воды. Наверное, я бы утонула после двух отскоков. ты пишешь: ты дома? час:двадцать ты пишешь: почему не отвечаешь? два:ноль пять ты пишешь: Ханна три:шестнадцать Мои бесчисленные точки перегиба. Я устало поднимаюсь с кровати и снимаю безразмерную футболку, подходя к шкафу. Прежде чем открыть его, пялюсь на свое тело в нижнем белье, на слишком - для меня - широкие бедра, слишком - для меня - большую грудь. Габаритная, некрасивая. Такой я себя ощущаю. Ненавижу себя. Цепляю на себя первую попавшуюся юбку и футболку, целую кота, и вызываю такси. Когда рассекаю размытый от дождя город в машине, ты звонишь в двадцать первый раз. Знаешь, что в это время я не сплю. Волнуешься? Или злишься? Ты никогда мне столько не звонил. А Бёль, наверное, уже спит. Она всегда для меня была кем-то вроде убивающей всю грусть. Кем-то вроде сносящей все мешающие стены, вытаскивающей из обрыва и протягивающей руку тогда, когда мне - отчаянно-дурацкой - это было так необходимо. Поэтому я осторожно открываю ее квартиру кодом, который она давно мне сказала, бесшумно прохожу в спящую, освещенную лишь светом ночной улицы, квартиру, снимаю мокрые лиловые кеды. Мы столько времени проводили здесь с ней, веселясь, ночуя вместе. Я скучаю по времени, когда друг у друга были только мы. Пересекаю тени качающихся на ветру деревьев, осторожно подхожу к кровати, где смирно спит на правом боку она, подложив руки под щеки. Дрожащими руками скидываю с себя влажную юбку на пол кое-как, оставаясь в носках и мокрой от дождя майке, бросаю на юбку небольшую сумку и с другой стороны ложусь на кровать. Мне не холодно, но меня трясет. Зубы стучат друг о друга, а я с силой сжимаю в руках тонкое одеяло. Потому что ты не перестаешь звонить, мой дисплей не успевает выключаться, как ты звонишь снова. Мне плохо. Я мелко дрожу и снова плачу, пододвигаясь к ее стороне кровати ближе, потому что еще никогда не чувствовала себя одинокой настолько. Я закрываю ладонью рот, а потом реву в голос, когда она сонно оборачивается и обнимает меня, совсем не удивившись и не испугавшись, мокрую, и прижимает к себе за голову к груди в атласной майке. — Все будет хорошо. - шепчет она в полудреме, похлопывающими движениями гладя меня по спине. - все будет хорошо. Я, говорит, понимаю. И, клянусь, она понимает.