Something else...

Когда моя сестра болела, а случалось это часто, её клали в больницу, в которой полностью пропахшее лекарствами помещение освещалось уродливыми лампами с ужасным светом. Этот свет окрашивал всё в непонятный тошнотворный цвет — я называл его «цвет старой, больной диареей, жабой». Он преследовал меня много лет. В старом домике моей тетушки Сюин таким светом зажигалась лампа в погребе, куда меня постоянно посылали за овощами и различными соленьями и куда я терпеть не мог ходить, ибо боялся до потери сознания обитавших там пауков. Хоть это и было давно, но воспоминания столь же свежи, сколь неприятен этот свет. В сырых и вонючих подворотнях, где я частенько отхватывал пиздюлей от прихвостней Яо, когда они пытались выбить из меня долг, точно такой же свет освещал обшарпанные кирпичные стены, обнажая их уродство и присутствие разнородных жидкостей. И вот сейчас до боли знакомый цвет искусственного освещения заполнил просторную комнату, как оказалось, больничную палату. Правда, пахнет здесь странно, лекарства почти не чувствуются. Пахнет очень даже ничего… — Проснулся? — знакомый хриплый голос донесся откуда-то слева. Повернув голову, я увидел сидящего на табуретке у моей койки Чэна. — Зачем ты здесь? — спросил я, прочищая горло. Говорил я тихо, но каждый звук отдавался в голове болезненной вспышкой. Кстати о моем котелке: бинты покрывали его чуть ли не до самой макушки. Только вот, проблема в том, что я не могу вспомнить предшествующие этому невероятному событию действия. Видимо, эти умозаключения как-то отразились на моем лице: — Ничего не помнишь? — понимающе спросил Чэн. — Что произошло? — я попытался сесть, но этот обнаглевший засранец ткнул меня рукой в грудь, заставляя снова принять лежачее положение. От толчка, хоть и слабого, в голове словно звезды взорвались, я глухо зарычал. — Позавчера я приехал к Хангу в клуб, где был и ты. Когда я решил отдохнуть вместе с ним и вежливо потеснил его, он грубо попытался сбежать, — Чэн удобнее умостился на табуретке, если на ней вообще можно что-то делать удобно, закинул ногу на ногу и закурил. — Ты, как истинный герой, решил остановить его, за что и получил в нос. Только вот, Яо не подрасчитал силушку, и ты познакомился с углом стола в полете. Я снова принял сидячее положение, пытаясь обработать информацию, что выдал мне Чэн. В этот раз сесть мне никто не помешал. — Он мертв? — с неожиданной дрожью в голосе спросил я. — Пока нет, — выдохнув, я неосознанно потянулся к прикроватной тумбочке за сигаретами, которых там, естественно, не оказалось. Неожиданно, Чэн протянул мне свои. — Он у нас, ждет твоего возвращения. Я взял сигарету, Чэн поднес зажигалку и чиркнул колесиком, являя рыжее пламя. Сигарета вспыхнула, легкие осадила режущая горечь. Выходя вместе с дымом, она оставляла за собой блаженное чувство никотинового насыщения. Я потер переносицу, но тут же одернул руку и зашипел: видимо, ударил мудак Яо именно сюда. — Здесь ты проваляешься еще два дня. По истечении этого срока, я приеду за тобой, — пробасил Хэ и встал, собираясь уходить. — Выздоравливай, Шэ Ли. Не знаю, показалось ли мне, но на его лице проскользнула легкая улыбка, вкупе с сожалением. Странная и непонятная мне смесь. Он развернулся и пошел к выходу из палаты, подойдя к двери, он негромко сказал: — Я сдержу свое слово, не волнуйся, — и тихо захлопнул дверь. Черт, с его уходом запах не исчез, а наоборот, как будто сильнее в разы стал. Но кроме запаха осталось еще одна иллюзия его присутствия: — Конечно сдержишь, ведь ты обещал мне, чертов Хэ, — пробормотал я и слегка сжал его пачку сигарет.

***Мо Гуань Шань***

Блядство! «Пока никаких улучшений. Все, что нам остается — это молиться и ждать.» Эту ебаную фразу доктора я прокрутил в своей башке уже хуеву тучу раз. С того момента в клубе прошло два дня, я отдал товар и забрал деньги. На них я оплатил лечение мамы в больнице, но этого не хватит на покупку всех необходимых лекарств после выписки. А это значит, что «работу» мне пока бросать нельзя. Стою в коридоре больницы, думая обо всем этом, и упираюсь ладонями в стену, словно хочу сдвинуть её с места. Но эту бетонную глыбу весом в пару тонн, так же, как и камень на сердце, просто так не сдвинешь. Я не могу просто так ждать и ничего не делать. Никогда не мог. Сначала я ждал отца из суда, затем из тюрьмы. Когда не имеешь возможности видеть родного человека, на протяжении долгого времени, причем, по его же инициативе, начинаешь постепенно сходить с ума. Потому что, будучи ребенком, винишь отца, не понимая, почему он запрещал жене приводить ребенка на свидания в тюрьму, а повзрослев, осознаешь, что на его месте, поступил бы точно так же. Но когда отец умер, для меня наступил кромешный ад. Возможно, мне было бы легче, внуши я себе, что отца нет, потому что он все еще в тюрьме, а не потому что он умер. Но такого не произошло, пришлось пройти все круги ада: отрицание, гнев и самобичевание перед принятием ситуации. По прошествии нескольких лет, я думал, что та буря улеглась и теперь все будет хорошо. Но мне хватило одного вопроса от мамы, чтобы в моей душе все переполошилось, чтобы я вспомнил все и ответил на ее вопрос про себя: я почти забыл его голос… Честно, не хотелось бы выплывать из кокона размышлений и воспоминаний, но нужно ехать домой. Там меня ждет мой пушистый друг, мой голодный пушистый друг. Взяв сумку, я пошел домой. На улице уже темно, близится конец этого ебаного дня. Хочется поскорее прийти домой, принять ледяной душ, лечь в ледяную постель, чтобы остудить горячую голову и душу. Но, для начала, нужно позаботиться о братьях наших меньших. По пути домой, я зашел в магазин за кормом для Мэй. Уже собрался идти на кассу, как заметил стеллаж с алкоголем. У меня нет привычки стерилизовать раны души алкоголем, но сегодня почему-то захотелось. Я взял банку пива и пошел на кассу. Квартира встретила меня холодом и громким «мяу». Мэй выбежала встречать меня, непутевого, который забыл покормить ее в обед, убежав к матери в больницу. — Ну, что, красавица? Пойдем кушать? — погладив серую подругу, я насыпал ей корма и налил воды. За окном нашей небольшой кухоньки уже видно яркие звезды на темном небе. В окнах дома напротив горит нечастый свет. Разобрав сумку с мамиными вещами, поставив стирку и приняв душ, я взял пачку сигарет, банку пива, кошку и вышел на балкон. Курю я нечасто, но атмосфера сего дня обязывает. Сигареты выбивают лишние мысли из головы, алкоголь согревает тело и туманит разум, а кошка лечит душу своим мурлыканьем. Через пару затяжек я вспоминаю, какой сегодня день, вспоминаю, что прошло уже 5 лет. Думаю, нужен тост. Я поднимаю банку, отсалютовав небу и всем звездам, громко восклицаю: — Выпьем же за то, чтобы не забывать голоса любимых!