Твоя-моя боль

«22.05 Проснулся. Зубы не чистил, кончилась паста. Пожарил яичницу. Из двух яиц. Съел половину, остатки выбросил, тарелку мыть не стал. Попытался помыться в душе…» — Простите, а мне эту чушь обязательно надо вам читать вслух? Нельзя мне это оставить при себе? — Можно, конечно, но я бы все же хотел, чтобы вы вслух это прочитали, хотя бы на начальном этапе. Возможно потом в этом отпадет необходимость. — Бред… «В 12 пошел к врачу снимать швы. В обед пришел домой. Спал до вечера. Проснулся, открыл интернет, отвечал на сообщения. Звонила мама. Поговорили плохо…» — Почему плохо? — сухой голос прервал меня.       Мужчина средних лет, с небольшой сединой на волосах. Она не была типичной, не на висках и не на корнях волос, а словно снег, который легким пухом накрыл его голову. То тут, то там мелькнет белая нить. Он смотрел на меня не то чтобы по-доброму, а скорее… изучающе. И пусть. Если бы его глаза светились притворным теплом, я бы даже не начинал этой ерундой заниматься. — Потому что большую часть нашего с ней диалога она плакала мне в трубку. Понятия не имею от счастья ли, что я ей наконец-то отвечаю, или от еще чего-то. — Вас это злит? — психолог размеренно, с частотой примерно раз в 20 секунд ударял кончиком карандаша о бумажный блокнот перед ним. Это успело мне надоесть, но пока еще не сводило с ума, поэтому я решил попридержать свои замечания по этому поводу. — Не знаю. Не нравится — точно. Про злость… не знаю. Я могу продолжить читать дневник? — А вы хотите? — Нет, не хочу. — Тогда я думаю не нужно. На сегодня достаточно того, что вы его ведете, — мужчина закрыл блокнот. — Тогда увидимся двадцать шестого числа? В это же время. — Ага.       Я встал с кресла, чуть морщась. Швы хоть и сняли, но видимо внутри еще не все хорошо зажило, потому что неприятное покалывание в груди не отпускало, хотя прошло уже больше недели с момента операции. Надо дома будет выпить пару таблеток. Я сегодня уже пил их, и больше врач не рекомендовала, но я вряд ли усну с такими ощущениями сегодня. Я люблю спать на животе, а с такой болью делать этого не могу. — Евгений, — голос за спиной заставляет меня на секунду обернуться перед тем, как закрыть дверь в кабинет, из которого я вышел, — в дневнике можно писать не только о том, что происходит сейчас. Можно и о том, что происходило раньше.       Дверь я закрыл чуть сильнее, чем хотел.       Домой я решил пройтись пешком. В такси я чувствовал себя крайне неуютно, пришлось двигаться своим собственным ходом, ибо ждать автобус у меня не было ни сил, ни желания.       Дома, поднимаясь по лестнице, в подъезде я чувствовал, что что-то не так. Приближаясь к двери, с каждым шагом я чувствовал себя все менее и менее уютно, пока наконец не вставил ключ в замочную скважину и понял, что не могу повернуть его. Дверь не была заперта. Чувствуя, как к горлу подкатывает комок, я нажал на ручку двери и понял, что сейчас потеряю сознание, поэтому сильнее ухватился за дверной косяк. Дверь легко открылась. Внутри было темно, свет выключен. Из глубины квартиры доносились какие-то непонятные звуки, где-то шуршала штора, которую ветер гонял из стороны в сторону. Для того, чтобы включить свет, нужно разуться и пройти несколько шагов в темноту. Этот длинный коридор, который меня встречал, будто бы затягивал внутрь и холодными пальцами хватал за тело, заставляя сделать шаг внутрь. Я чувствовал, как что-то сильное, что-то внутри перехватывает меня за горло и лишает дыхания, а где-то справа в боку меня пронзает резкая, знакомая боль. Внутри коридора — черная дыра в самом конце, темная, а в ней кто-то. Кто-то, кто меня ждет. «Его здесь нет, — пронеслось в голове, — у него нет и не было никогда ключей. В тот раз ты сам его запустил, помнишь? Ты просто забыл закрыть дверь. Ты просто забыл закрыть дверь. Ты просто забыл…».       Голос в голове ни черта не помогал прийти в себя. Я чувствовал, что сейчас упаду и уже не встану. У меня не хватало сил взять и войти на порог собственной квартиры. Захлопнув дверь, я закрыл ее на ключ и выбежал из подъезда, чувствуя, что сейчас закричу.       Садясь на лавочку рядом с подъездом, я достаю телефон и набираю номер. — Подъезжай пожалуйста. — К тебе? — женский голос в трубке звучал чуть сонно. Видимо, я ее разбудил, хотя время было еще мало. У молодой мамы любая свободная минутка — время сна. — Да, ко мне, адрес помнишь? — Конечно. Хорошо, сейчас буду.       Примерно через пол часа, когда я вроде бы немного успокаиваюсь, прихожу в себя, подъезжает черная машина. Она осторожно, чуть медленнее и не увереннее, чем могла бы, паркуется, и из нее выходит молодая девушка лет 25-ти. Голубые джинсы, белая футболка и красные кеды. Длинные светлые волосы убраны в хвост, а круглое милое личико сейчас очень озабоченно на меня смотрело. — Что случилось? — Кристина, я… Я просто, — беру паузу, чтобы набрать в грудь воздуха и пытаюсь подобрать правильные слова для описания собственного состояния. — Я поднимаюсь, а дверь открыта. Я не могу туда зайти. Ты… ты можешь зайти со мной? Пожалуйста.       Девушка внимательно на меня смотрит, словно обдумывает что-то (наверное — не вызвать ли мне скорую), затем молча берет ключи из моей руки и направляется в подъезд. Словно мой маленький ангел-хранитель она идет впереди примерно на два-три шага и вместе со мной поднимается на третий этаж. Подходя к квартире и дергая за ручку, она вопросительно на меня смотрит. — Я закрыл ее, когда… — Я поняла.       Блондинка вставляет ключ в скважину, спокойно его проворачивает и открывает дверь. Теперь темный коридор вновь стал темным коридором. В конце была не темная бездна, в которой меня ждали и приглашали к себе, а просто мой туалет, который никуда меня не приглашал, и в который я больше не хожу с закрытой дверью. Как и в душ. Кристина услышала шум, но и бровью не поведя, разулась и прошла на кухню. Спустя секунду шум прекратился. Пройдя за ней, я увидел, как блондинка стоит, молча смотря на погасший телевизор. Только что он работал. Именно он был источником того шума, который стал еще одной песчинкой в чашу моей истерики.       Моя кухня была довольно просторной. В воздухе витал запах чего-то стухшего, но это было весьма логично, пусть я и оставлял открытым окно в течение двоих суток. Когда у тебя отключают за неуплату электричество, а в это время в холодильнике уже месяц лежит еда, то уже через некоторое время холодильник можно выбрасывать. А учитывая, что он так стоял еще очень долго, в квартиру никто не заходил, то запах даже сквозь закрытую дверь просочился на всю кухню и квартиру. Когда я впервые за долгое время зашел сюда, я подумал, что в моей квартире кто-то умер.       Теперь тут стоял новый холодильник, все остальное было по-прежнему. Небольшой столик, электрическая плита, кухонный гарнитур и телевизор, висящий на стене. Просто, серо и практично, именно так как я всегда любил. — Кристина, я… — мой голос дрожал намного сильнее, чем я хотел. — Женя все в порядке… — Нет, не в порядке! — дрожь сменилась на крик. — Ни черта не в порядке! Я боюсь зайти в собственную квартиру, я вижу в темноте своей собственной квартиры лицо, Его лицо! Я не могу отвечать на незнакомые номера, я не могу смотреть людям в глаза, я не могу находиться в закрытых помещениях и у меня подкатывает истерика, когда на меня смотрят! Это не я! Я таким никогда не был, пока он меня не…       Зажимая рот ладонью, сам не замечаю, как начинаю вытирать что-то, что бежит по щекам. Я не вижу, но чувствую, что меня за плечи обнимают теплые женские руки. Щекой я чувствую прикосновение жестких, как проволока, волос, а мои ладони, в отрыве от сознания, до боли в кистях сжимают ткань чужой футболки.       Кристина не пыталась меня успокоить, не говорила и не делала ничего, чтобы остановить мои рыдания. Я лишь чувствовал, как крепко обнимают меня ее руки, и как она всеми силами пытается прижаться ко мне, чтобы я не чувствовал, что я один. Все мое тело тряслось, а я хватался за худенькую девочку, которая была на пол головы ниже меня, словно за тонкую соломинку, которая отделяла меня от меня самого.       Так мы стояли довольно долго, пока мои руки, которые беспощадно испортили ей одежду, сами не разжались, а Кристина меня не отпустила. — Хочешь я останусь с тобой сегодня? — Нет, не надо. Тебе нужно домой, тебя ждет Андрей и ребенок, они тебя уже потеряли. На пальце блеснуло обручальное кольцо, когда Кристина взяла меня за руку. — Я позвоню и смогу остаться, — девушка внимательно смотрела на меня, не отпуская. От этого мне становилось только хуже. — Не стоит. Я… Мне надо немного привыкнуть, и все наладится, я знаю. Ты не выпьешь со мной? — Прости, я за рулем. — А… да, конечно. Все хорошо, тогда я один.       Девушка встает на носочки и нежно касается губами моей щеки. — Береги себя пожалуйста. Не давай ему разрушить то, что от тебя осталось. Он далеко. Он больше никогда не сделает тебе больно, я обещаю. Он больше никогда не заберет у меня лучшего друга.       Я через несколько секунд ей быстро киваю, чувствуя, как новая истерика пытается прорваться. Не стоит, я и так свою подругу слишком долго задержал. — Тебе не сказали, когда суд? — Где-то через месяц. Это все очень долго будет, да и мне как-то все равно. — Ну ладно.       Девушка вновь нежно целует меня и, отпустив мою руку, покидает кухню. Я слышу, как она обувается, а затем и как закрывается дверь. Словно бы вместе с Кристиной из меня ушла и подступающая истерика. Комок, который был внутри с момента, как я попытался зайти в собственную квартиру будто бы и сам разжался, а нервы, натянутые, как канат наконец-то расслабились. Кажется, кто-то внутри меня просто устал сходить с ума. На сегодня его достаточно.       Доставая из холодильника уже открытую бутылку вина, я по привычке пью прямо из горлышка, а только затем беру бокал и наливаю себе. Кажется, из горла оно вкуснее. На кухне так и не был включен свет, хотя за окном уже смеркалось. Как это ни удивительно, я не боюсь темноты самой по себе. Он приучил меня, что самое плохое начинается, именно тогда, когда свет включается, а не когда темно. Он никогда ничего не делал в темноте. Думаю, дело в том, что ему нравилось смотреть на мое лицо в те секунды, когда он со мной «играл». Он это никак иначе, как «игрой» и не называл.       Повернув голову влево, я посмотрел на улицу. Был жаркий вечер мая. Мне кажется какой-то удивительной иронией, что все закончилось именно сейчас. Именно в мое самое любимое время приближающегося лета.       Доставая из кармана небольшую книжечку, я удивляюсь тому, что вспомнил о ней сейчас. В самом начале мне казалось невероятно сложным поставить даже дату, не говоря уже о том, чтобы начать что-то писать.       «Ведение дневника сильно облегчит процесс реабилитации, поможет вам грамотнее анализировать собственное психологическое состояние, лучше понимать, что вы чувствуете и какая именно вам нужна помощь», — кажется так мне сказал психолог, когда настоятельно рекомендовал начать вести свои записи.       Запивая болеутоляющее вином, я как-то не думаю о том можно ли совмещать препарат и алкоголь, но мне искренне все равно. Хочется думать, что все ровно наоборот, и они вместе дадут более ощутимый эффект. В дневнике я начинаю делать пометки. Кажется, у меня даже получается написать чуть больше чем одно предложение на каждое событие.       Ставя точку на фразе «…заполнял дневник, запивая вином слезы», я подумал, что возможно однажды и смогу написать о том, что действительно тогда случилось. Вряд ли я смогу кому-то рассказать, но возможно, вычерчивая буквы на бумаге, которые никто никогда не прочтет, я смогу как-то смириться с тем, что все закончилось, смириться что это было, что ни я, ни кто-то другой никак не смогут это исправить.       На губах промелькнула улыбка. Губы уже забыли, как это правильно делать, мне лишь остается надеяться, что это не выглядело жутко, хотя кто, собственно, на меня смотрит? Не сегодня.       Сегодня я просто хочу спать и не чувствовать, как каждое движение телом по кровати отзывается режущей болью в каком-то месте. «Надеюсь, мне это удастся…».