Твоя-моя боль

***

Открыть глаза было очень сложно.       Женя уже делал такое – в детстве ему проводили операцию под полным наркозом, и он ребенком запомнил не то, как после операции болело тело, не то, как в операционную зашел, подобно ангелу с небес, во всем белом врач-хирург, нет. Он очень ясно и четко запомнил, как же тяжело было проснуться после наркоза. И сейчас он испытывал ровно то же самое, как и в тот раз в детстве, когда ему предстояло проснуться.       В тот раз он уже прекрасно чувствовал, как его по голове ласково гладит мама, он чувствовал жесткие шершавые простыни городской больницы, чувствовал давление катетера в руке, чувствовал бинты на теле. Он уже прекрасно все слышал: ласковый голос матери, звуки хождения медсестер и санитаров по коридорам и работающий в палате телевизор. Только в этот раз он не чувствовал ни теплых маминых рук, ни свежего воздуха в палате.       Первое движение, такое короткое и совершенно необдуманное, для любого человека кажущееся даже машинальным, сейчас, на этом холодном грязном полу, показалось Жене настоящим Адом. Жесткое, холодное деревянное покрытие пола, обшарпанное, пахнущее сыростью и затхлостью. Давно в этом помещении, которое парень не мог опознать, не было ни души. Холод, проносящийся по неподвижному, скованному болью телу, сейчас казался колющим, враждебным и сосредотачивал на себе куда сильнее, чем хотелось бы. Не было шума телевизора и голосов санитаров, как тогда в детстве, он не слышал почти ничего кроме, удивительно – звуков дождя. Отвратительно. Этот шум дождя, что стеной обрушивался где-то там, за окном, эта барабанная дробь отдельных капель по карнизу, всё это резко смешалось со звоном в ушах, стоило только поднять голову и попытаться подняться, опираясь на руки.       Как и в тот раз в больнице, самое сложное сейчас было открыть глаза. На это требовалось намного-намного больше усилий, чем в обычное время. Глаза, словно стянутые веревками, веки, которые совершенно не хотели подниматься.       И лучше бы он этого не делал. Боль в голове усилилась от напряжения в глазах, даже моргнуть первый раз было больно. Чувство песка, что сейчас раздирал глаза, казалось бы, изнутри, не давало покоя. Звон в ушах не прекращался. С трудом поднимая торс в вертикальное положение и пытаясь сесть на обшарапнный пол, Женя начинает кашлять. К горлу подступил тяжелый мерзкий комок тошноты. Рвотный рефлекс сдавил живот и грудную клетку до боли. Ко рту подступил отвратительный привкус желчи и чего-то еще, чего-то металлического, что он не мог определить… да и нужно ли это сейчас - тратиться на определение вкуса? Хотелось умереть. Дрожь по телу усиливалась. Головокружение и потеря ориентации пугали, и сознание стала захватывать паника. Размытые картины кружились перед глазами, и от этого вновь начала подступать рвота. Боже, да когда это кончится?       Секунды начали казаться вечностью. Когда же этот пляс из размытых предметов прекратился, и Женя смог сконцентрировать взгляд, то понял, что глаза вряд ли ему пригодятся. Единственное, что он смог определить, что сейчас лежит на полу. Он был на ощупь деревянный, что-то вроде очень хорошего и недешевого паркета, но довольно старого, по которому что-то тащили и это оставило, в свое время, на нем неглубокие борозды, создавая эту ощутимую шероховатость. Несмотря на то, что в помещении, в котором он находился, было темно, Женя мог рассмотреть единственный источник света – занавешенное прозрачными шторами окно. Рассмотреть что-то более ясно он не мог, уж слишком здесь было темно.       Юноша попытался двинуть рукой, чтобы опереться на нее и встать, но понял, что обе его руки сцеплены между собой. Сквозь все же небольшой ночной свет, Женя смог увидеть, а скорее даже нащупать, что обе его руки скованы в наручники. Попытавшись чисто рефлекторно их снять, он понял, что это совершенно бесполезно. Кажется, что пока его сюда доставляли, руки были в крайне неудобном положении и сейчас, даже в темноте, он понимал, что местами у него натерта кожа до маленьких капель крови от жесткой металлической оправы, которая травмировала его запястья. – Твою мать… – почему-то все же шепотом произнес юноша, поднимаясь на локте. Голова у него сейчас была такая же, как и тело – вялая, тяжелая и очень долго соображающая.       Все же попытавшись сесть, Женя осознал, что кроме рук у него скована еще и шея. Свободный, но явно жесткий кожаный ошейник, который по своей структуре напоминал обыкновенный собачий, из-за этого так же натирал нежную кожу, которая в отличие от шерсти животного, к такому не была приспособлена. Саднило горло, а значит, что и с его шеей никто не обращался особо аккуратно.       В туманной голове прозрело. Страх очистил затуманенный разум и нарисовал явную и пугающую картину – он скован, и он сюда пришел не по своей воле. Страх стал переходить в настоящую, удушающую панику, становилось нечем дышать. Широко распахнутые глаза стали бегать по сторонам в поисках ориентира. Хоть что-нибудь, что может дать ответ, что может хоть немного намекнуть, но всё было тщетно. Свет луны, что пробивался из-за шторки слабо освещал полупустую комнату, что казалась очень маленькой. На него стали давить стены. – Нет, нет! Кто-нибудь, пожалуйста! Помогите! – он умолял, чтобы случилось хоть что-нибудь, чтобы пришел хоть кто-нибудь. Он бился руками о пол, раздирая запястья в тщетной попытке снять наручники, он драл себе горло в надежде снять проклятый ошейник, в какой-то момент осознав, что превратил себе шею в одну сплошную пылающую от боли область.       Когда сил биться, драться с самим собой уже не было, он обмяк, понимая, что больше ничего уже не может сделать, чувствуя как волна паники уже отпускает, а на место ей приходит один сплошной ужас и отчаяние. – Пожалуйста, – уже шепотом умолял он темноту дать хоть немного ответа. Боль во всем теле, тянущие мышцы и ломота в костях давили еще сильнее, дыхание стало частым и надрывным. И тогда он закричал. Пронзительно, так как не кричал до этого никогда, понимая, что никто его не услышит. Оглушающий крик пропадал в черных стенах комнаты. Ошейник на горле давил, лишая кислорода и легкие стало сводить при каждом вдохе, будто он находится в вакууме и не может сделать вдох.       Отползая назад, ища мнимой защиты, Женя вжался в такую же деревянную стену, что грозила стать ему тюрьмой. Зрачки забегали в припадке, а по щекам заструились слезы, слабо поблескивая в тусклом освещении. У него не было даже возможности всхлипывать, внутри всё сжалось, сердце грозило проломить грудную клетку, а легкие сжались, не давая сделать вдох.       Грань сознания вырисовывала самые жуткие картины. Он совершенно не помнил, как тут оказался, он не помнил, почему он тут оказался и что именно случилось. В таких случаях в книгах обычно пишут: «Он не верил, все это было действительно будто бы во сне», так вот именно сейчас Жене действительно казалось, что это лишь сон. Сон, который закончится сразу же, как он проснется и встанет со своей кровати. Но шли секунды, минуты, а он не просыпался.       Женя понимал лишь одно – что, если в ближайшее же время не вырвется из этих наручников, он перегрызет себе руку. По крайней мере так он думал в тот момент.       И, наконец-то осознав, что похоже в этой комнате он проведет остаток всего того, что ему предначертано, Женя услышал тихий, но отчетливый звук, пробивающийся сквозь плотную стену дождя, молотившего по стенам и крыше. Это был звук работающего двигателя автомобиля, звук грязи которая хлюпала и чавкала под колесами. В эту секунду его комнатку осветил яркий свет автомобильных фар из окна, и Женя даже вскрикнул, прикрыв глаза от боли. Он настолько привык к темноте, что пусть и такой тусклый белый свет, который не был направлен прямо на окно, все равно приносил сейчас боль.       Послышался звук открывшейся двери, нескольких дверей, затем как эти двери захлопнулись. Он услышал отчетливые и уверенные шаги, а затем в его комнате включился яркий свет.

***