Дом. Семь Смертных грехов.

<Это тот возраст, когда бабушка прищемляет тебе подбородок замком куртки, лечит всякую хворь святой водой, прячет под заляпанную майку маленький крестик на веревочке, и: «Бог тебе судья», когда ругается, и каждую неделю твёрдые скамьи и воскресные службы. Ты слушаешь проповедь пузатого бородатого дяденьки в черном одеянии, задержав дыхание. У него глубокий, звонкий голос, многократно отражающийся от высоких стен с витражами, старчески-мутные голубые глаза и полные пальцы в перстнях. Прихожане – сплошняком набожные старушки в платках да дети, мало что понимающие, но восхищенные расписными потолками. Пахнет теплыми свечками. Лица на иконах ласковы и величественны. Ты чувствуешь трепет. Слова приятным тембром. Резонанс.> (1Ин. 2:1-2) «Дети мои, сие пишу вам, что бы вы ни согрешали, а если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая перед Отцом, Иисуса Христа праведника. Он есть умилостивление за грехи наши, и не только за наши, но и за грехи всего мира». Пожалуй, Мертвец прожил жизнь, как последний ублюдок. «Грешил, грешу и буду грешить» – говорит он с самоуверенной усмешкой, раскидав тощие ноги по ступенькам. Он – дикое, заблудшее дитя. Бог для него – Дом. Грех для него – свобода. Распятие его – больничная койка. Рай и Ад его – Лес. Грех первый. (Иак 4:6) «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». Он и правда считает себя лучше. Смотрит с высоты подоконника на их мерзкие рожи, резанные поперёк долговязые руки, приоткрытые глуповато рты, раскуроченные прыщи, сальные глазки. Смотрит и лишь сильнее прямит спину. ...Но чем же он на деле от них отличается? Грех второй. (Прит. 14:30) «Кроткое сердце – жизнь для тела, а зависть – гниль для костей». Он завидует. Завидует тем, кто беспроблемно преодолевает лестничные перелеты, не рискуя выплюнуть легкие. Тем, кто не вынужден спать каждую ночь с ножом под подушкой. Тем, у кого в Выпуск есть в ы б о р. Зависть возникает от недостатка и порождает ненависть. Грех третий. (Прит.27:3) «Тяжел камень, весок и песок; но гнев глупца тяжелее их обоих». Он сжимает в пальцах толстую шею Соломона, скаля зубы, из раза в раз прикладывая его башкой об туалетный кафель, захлебываясь в ярости. Тот уже не дергается – хрипит. Астма это или что-то иное – черт его знает, но Мертвому сладостно от этих звуков. Грех четвёртый. (Прит. 26:13-16) «Ленивец говорит: «лев на дороге! лев на площадях!» Дверь ворочается на крючьях своих, а ленивец на постели своей. Ленивец опускает руку свою в чашу, и ему тяжело донести её до рта своего. Ленивец в глазах своих мудрее семерых, отвечающих обдумано». Он предпочитает называть себя энергосберегающим. Разваливается при каждом удобном случае, может спать бродячим кошаком по десять часов в сутки, пропуская все на свете, и называет это безобразие здоровой прокрастинацией, но ни черта она не здоровая, а ему и правда иногда тяжело даже лишний раз отодрать себя от спальника. Да и незачем. Грех пятый. (Вт. 16.19.) «Дары ослепляют мудрых и извращают дела праведных». Серодомные Боги, как же он жаден. Азарт клокочет в горле, пока он либо все не проиграет, либо все не заберет. В Клубе Картежников Мертвец редкий, но желанный гость – кто ж еще будет с таким безумством ставить на кон последнее? «Мое, мое, мое» – сладко бьется в голове, и «мое» касается всех жизненных сфер. Даже людей. Особенно – людей. Грех шестой. (Сир 37. 33) «Ибо от многоедания бывает болезнь, и пресыщение доводит до холеры». Он пьет все, что горит. Пьет и со злой праздностью дерется, танцует, курит, дерется, танцует, курит. Пьет до тошноты и самоедства, а потом подолгу ловит вертолеты, лежа на кафеле в душевой. И продолжает пить, пока не отрубится. Грех седьмой. (Гал.5:19) «Дела плоти известны; они суть, прелюбодеяние блуд, нечистота непотребство». И да – трахается. Иногда по два раза за день с разными, а порой и забывает о сексе на месяцы. Он неразборчив, абсолютно непосредственен и бесстыж, фактурой рожи вроде как не вышел, а все равно кому-то нравится, нравится и выжимает из этого максимум, пробуя закутки Дома один за одним, кайфуя от ритма и всей этой чувственной грубости, кайфуя от собственного падения. «...Господи Иисусе Христе, Сыне Божий. Изгони от меня все напасти, искушающие плотские страсти. В искуплении я припадаю, о грехах в суете забываю. Отпусти мне грехи, что случились, и они до сих пор не забылись. Те грехи, что в душе еще тлеют, слишком часто болезнями веют. Да будет воля твоя. Аминь». Верно. Прожил, как последний ублюдок. Буянил, бухал, брал и отдавался, как в последний раз, ненавидел и задирал нос, алчно загребал чужое и ленился. И знаете что? Он ничуточки, черт его подери, не жалеет. <– Батюшка, я согрешила, – тихонько шепчет бабушка мужчине, оставив тебя где-то в стороне, ставить очередную длинную свечку перед ликом печальной женщины. – В чем грех ваш? Ты слишком мал ростом, какая-то тетенька с умиленной улыбкой помогает тебе ровно уместить основание горящей свечи в дырку. – Я ращу дитя в нелюбви. Пламя на фитильке тухнет от твоего выдоха. Ты оборачиваешься к ним. – Это не грех, дочь Божья. Разливается колокольный звон.>