Дом. Семь Смертных грехов.

«За грехи свои надо расплачиваться» — так говорил тебе твой любимый дедуля, старый пердун, которого ты убил? Он заглядывает к тебе в сны, да? Порой я уступаю ему место Там. Старикам же надо уступать. Что ты бормочешь, Македонский? Какую очередную бредовую, ни черта не помогающую молитву ты шепчешь? А главное — зачем? Посмотри на меня, Македонский, ну же! Подними свою тупую башку и не смей закрывать глаза! Меня ты увидишь и с закрытыми. И даже если я вырву твои поганые гляделки, ты всё равно будешь меня видеть. Всегда. Смотри и слушай. Твои молитвы никчемны. Твое покаяние никому не нужно. Неужели ты этого не понимаешь? Он гадливо отвернулся от тебя, предоставив Мне самому казнить и миловать одного зарвавшегося херувима. Да, Македонский? *** Должен быть день. Яркий и солнечный. Но почему-то темно. Темно не так, как если бы солнце спряталось за тучами, и не так, как если бы наступила ночь. Темно по-другому. Так, что сразу становится ясно — солнца Здесь нет вообще. Воздух сухой и неимоверно обжигающий. Да разве это воздух?! Это пламя обезумевшего дракона, посаженного на цепь. А тот, кому это пламя больше не страшно, в чьих глазах до сих пор яркие капли раскаленного солнечного света, сидит на грязном подоконнике и болтает ногами в потертых белых кедах. Ему почти весело. Он перечисляет нараспев: Inanis gloria, Invidia, Ira, Tristitia, Avaritia, Gula, Luxuria. — Ты знаешь, что это, Македонский? Македонский знает. Эти названия на мертвом языке вдолбил в него дед. Тоже проклятый, тоже седоволосый, тоже любитель поминать черта. — Смотри-ка — тщеславие. Скажи, мой пернатый недруг, уж не Тщеславием ли ты тешил свою трусливую душонку, когда склонялись пред тобой и величали Ангелом?! И не Завистью ли ты был полон, когда видел своих брата и сестру — любимчиков родителей? — Неправда! — взвизгивает Македонский и тут же спохватывается — лучше молчать. Делать вид, что Его здесь нет. Тогда все быстрее закончится. Но его вскрик остается без внимания, а такой знакомый голос кошмаров продолжает: — Гнев! О, да, Македонский, этот грешок тебе особенно по нраву! Попасться тебе под горячую руку смертельно опасно! Он смеется. Македонский всякий раз поражается, как Ему удалось сохранить такой звонкий и чистый смех. Как у ребенка. — Уныние! — опять смешливое фырканье с подоконника. — Да ты просто воплощение сего греха! Ходячая иллюстрация! Старичок Аквинский был бы в восторге — один твой свитер способен навсегда оттолкнуть от греховных помыслов любого, впадающего в печаль. Македонский шмыгает носом, выкрикивая: — Следующий грех твой! Твой! Алчность! Она тебя погубила! Он деланно-утомленно вздыхает: — Эй, Мак, давай хоть раз обойдемся без твоей истерики? И продолжает уже оживленнее. — Алчность. Хорошо звучит. Особенно когда ты, желая большего, из дома Отца, сотворив убийство, ушел в дом матери, но жаждал большего и — очередное чудо — оказался в Доме. И тут, желая сохранить свои достижения, — это слово звучит особенно насмешливо, — ты решил опять убить человека. Как же все просто, Македонский! Дальше Македонский не слышит, он захлебывается бесконечным: «Я не хотел тебя убивать» и «Прости меня, Волк!». Через истерику прорезаются слова Волка о «зеленовласой деве». Наверное, добрался до Похоти. Заканчивается всё как всегда: Македонский просыпается от собственного вскрика, уходит в душевую — пробовать молиться наяву, но и там перед ним призрак, который доверительно шепчет бархатным голосом: — И будешь ты платить за грехи свои во веки вечные. Аминь.