Pain

Дерьмовая погода. Дерьмовое происшествие, хотя уже давно надо выработать иммунитет к его выходкам и резким словам; его безрассудству и опасным для пациентов, окружающих людей и для него самого поступкам. Это все не ново, особенно с учетом того, что знакомы они не первый десяток лет. Все их общение заключается в резких словах, попытках вывести друг друга из себя, глупых — и не только — шуток. Стоит привыкнуть, но нет, все равно больно. Особенно сильно он бьёт в уязвимые места, когда нога болит невыносимо.

***

— Хаус, пошел к черту! И он, глянув исподлобья, уходит. Нет, убегает, идя настолько быстро, что обычный человек практически бежал бы за ним, но он — один, даже его команда не с ним. И, скорее всего, все подумают — он снова рехнулся, целенаправленно унижает и делает больно, потому что это Хаус, беспринципный циничный садист-мизантроп. Никто не будет думать глубже, ни Уилсон, ни, тем более, Кадди, которой он снова сделал больно, задев тему про детей; никто другой, ведь всех он вывел из себя и возвел в крайнюю точку кипения. И он, практически волоча за собой больную ногу, убегает в своё убежище, в свою квартиру, потому что в больнице слишком много всего: людей, воспоминаний и эмоций, которые сейчас он не может вынести, которые десятикратно увеличивают и так ужасную боль.

***

И даже спустя несколько часов не становится легче, горячая ванна не помогает. Под десяток таблеток викодина за несколько десятков минут не облегчают боль, от которой остаётся только выть. Телефон извещает об очередном входящем вызове за полчаса. — Катитесь к чертям собачьим! Я не в состоянии работать!

***

Он — человек, затянутый в узел, с каждым прожитым годом который утягивается, говорящий о неприличном — спокойно, а о важном — никак, потому что сложно говорить о серьезном с человеком, который притворяется ветошью. Каждая попытка вытянуть что-то — пытка для обоих сторон. Это благодаря всему: воспитанию, уму, прожитой жизни, — и, в конечном итоге, страхе боли. Которой хватает и так.

***

— Хаус, открой! — орет Уилсон, стуча кулаком по двери, — Нам надо поговорить! — Уилсон, катись к черту! — Твоё поведение… — Мое поведение — это мое поведение, и причины только мои! Я не собираюсь отчитываться перед тобой, ты мне не мамочка! — Это выходит за любые, даже твои, рамки! Какого хрена ты творишь?! Дверь с грохотом открывается, открывая перед Джеймсом картину мокрого, посеревшего от боли диагноста, с трудом стоящего на ногах. — Сделай милость — иди на хуй и передай всем остальным такое же пожелание, — говорит Грег и предпринимает попытку закрыть дверь, которая проваливается. — Хаус, что случилось и что ты делаешь? — Я пытаюсь избавиться от тебя, чего непонятного? — ещё более резко говорит последний и снова пытается закрыть дверь. — Ты уходишь от вопроса. Что с тобой? — А ты как думаешь?! — Хаус слегка приоткрывает дверь и резко пытается ее закрыть, — Пытаюсь остаться наедине с самим собой, поэтому снова повторяю: катись к черту! — с третьей попытки у него выходит захлопнуть дверь. Щёлкает замок, оставляя Уилсона в яростном замешательстве.

***

Он сам не понимает, отчего боль настолько сильная, будто он в очередной раз остался без обезболивающих. Создаётся ощущение, что его ногу пытаются разрезать тупым раскаленным ножом, тыкают им в мышцу и ковыряют ради забавы. От боли сжимается желудок, темнеет в глазах и мозг подаёт только сигналы о помощи, отказываясь работать. И масло добавляет то, что причина адской боли непонятна. Погода? Но она не может быть причиной такой боли. Что ещё? Что он упускает?!

***

На самом деле Хаус похож на волка-одиночку, которого изгнали из стаи. Он не такой, он слаб физически и сложен умственно, и после того, как остался один, решил придерживаться только этого — одиночества. «Одиночество меня бережет, оно — моя сила, которая помогает мне существовать» — повторяет он, как мантру, когда через стены, которые он построил вокруг себя, пробивается что-то непривычное. И начинает защищаться, потому что ему страшно, он — пессимист, лучшая защита которого — нападение. Его чувства — какие чувства у прожженого пессимиста?! — пытаются пробить эту страну холода, бетона и отчуждения; он, как в толстом мундире окончательно закрылся от мира, когда лишился рабочей ноги. Какой смысл ему с ними нормально общаться? А им? Он — жалкий калека, который не способен даже нормально подняться и спуститься по лестнице. Его существование жалко. Он — паразит на теле общества и именно так он себя воспринимает. Как вытравить паразита? На дать ему питаться. Именно это он и делает. Не даёт привязаться к людям, а их привязанность к нему травит, как тараканов — плохо, плохо, видишь, больно, не надо так делать!

***

Ногу разрывает от боли. Ни викодин, ни алкоголь не глушат ее — может это все чертова осень и влажность? Не похоже — слишком сильно. В дверь снова стучатся. — Уйдите! Прочь! Я не в настроении! — Хаус… — голос Кадди. Приглушенный. Но не только дверью — она сама приглушенная, будто яркость экрана сделали меньше — меньше энергии, силы, эмоций. — Открой. Это ни в какие рамки. — Кадди, я не в состоянии общаться про мой профессионализм в отношении подчинённых и про корректное общение с Уилсоном. Я сам разберусь, — он заходится рычанием от боли, — ради Бога! — Хаус. Хватит. Открой. Ее голос, жёсткий, властный, проникающий в самые глубины измученного сознания заставляет подчиниться. Кое-как, волоча ногу за собой, Грегори открывает дверь. — Впустишь? Пристальный взгляд с недоверием. «А вдруг будет лучше от ее компании?» — проносится в голове. — Входи. Зачем пришла? — У тебя сорвало тормоза. Не хочешь поговорить? — Если ты пришла править мне мозги… — он замолкает, чтобы пережить приступ усилившейся боли, — то иди туда же, куда отправился Уилсон: к черту. — Он пришел ко мне после тебя, сказал, что ты совсем плох, так что черт перед тобой, — она натяжно улыбнулась. — Что с тобой? Хаус прохромал и свалился на диван. — Я не знаю. Невыносимо. Не проходит. Кадди подошла к дивану и посмотрела сверху вниз на него — он был совсем плох. Посеревшая кожа, насквозь промокшая футболка — ясно дело, от напряжения и боли, — загнанный взгляд. Ничего хорошего. — Сколько? — С десяток. Так что ты вовремя. — Он неприятно улыбнулся. — Какого черта, Хаус… — Это слишком больно. Не могу. — Он прикрыл глаза, надеясь пережить очередной приступ. — Можно? Вопрос остался без ответа. Мужчина был слишком сосредоточен на себе самом, боль не собиралась уходить сама и под воздействием викодина. Кадди вздохнула. Вероятность того, что ей прилетит в лицо много плохого стремилось к максимальной отметке, но лучше это, чем то, что он творил… Она прикоснулась к его ноге и услышала шипение. — Что ты делаешь, черт побери?! — Подожди. Дай попробовать… — она начала массировать то, что осталось от его четырехглавой мышцы — вдруг поможет? Хаус напрягся — сильно, на лице ещё более ярко выразились морщины. Но, спустя минуту, они начали разглаживаться: — Спасибо… — очень тихо сказал Грег, погружаясь в небытие. — Надеюсь, что ты скоро придешь в норму, Хаус. Кадди, промяв его ногу, аккуратно накрыла его одеялом и огляделась по сторонам. В такое позднее время суток идти домой не было смысла, если только она не найдёт место, где можно лечь. Кресло. На вид удобное. Прекрасно. Лиза, найдя ещё одно одеяло, устроилась на нем с надеждой, что завтрашний день принесет менее нервного от боли Хауса. И, может быть, когда-нибудь, они смогут поговорить нормально.