Знак несогласия

Во всяком случае, Арамис потрудился изобразить искреннее раскаяние. Он даже, кажется, бормотал слова извинения, пока Портос выбирал: задушить ли его в объятиях от радости или задушить по-настоящему, но решил повременить и с тем, и с другим. Атос тоже воздержался от страстного проявления чувств, притворившись, будто не ожидал другого исхода, но от д’Артаньяна все равно не укрылось, как они украдкой пожали друг другу руки, и это пожатие длилось гораздо дольше обычного. — Пожалуйста, не говорите мне, что я упал в обморок на глазах короля Англии, — умоляюще сказал Арамис, осушив третий по счету стакан воды, любезно поданный д’Артаньяном. — Все так и было, — довольно язвительно сообщил Портос. — Вы нарушили порядок аудиенции своим вопиющим поведением. Мы все едва вынесли бремя случившегося позора. — Во всяком случае, он ведь успел прочитать письмо? — Арамис попытался было улыбнуться, но улыбка быстро пропала с его лица и уступила место растерянности, потом — осознанию и под конец — самому настоящему ужасу. Трое товарищей внимательно наблюдали за этими поразительными трансформациями. — Сколько… сколько прошло времени? — Он схватился за место, где до сих пор находилась злосчастная рана, и этим окончательно выдал себя с головой. — Три дня с момента нашего приезда во дворец, — сказал Портос. — О, это были незабываемые дни, полные веселья! У вас снова поднимается жар, или вы краснеете от стыда? Искренне надеюсь, что второе. — Да, это стыд, — подтвердил Арамис со смелостью, подобающей мушкетеру. — Но как же ответное письмо? Разве оно еще не готово? Или король решил проигнорировать сообщение? — Письмо было составлено на следующий день. — Но вы еще здесь! — воскликнул он. — Почему вы еще здесь? Разве вы не должны были отправиться немедленно? — его рука задрожала, и пустой стакан выскользнул из пальцев; до сих пор молчавший Атос ловко подхватил его прежде, чем тот разбился. — Успокойтесь, вам ни к чему волноваться. Король послал в Париж своих гонцов. И сообщил он нам об этом слишком поздно, чтобы мы могли вскочить на коней и попытаться их догнать. Очевидно, таким образом он милостиво позволил нам остаться с вами. — Это крайне великодушно с его стороны, — Арамис откинулся на подушку и обвел друзей внимательным взглядом. Очевидно, он уже заподозрил неладное, и Атос взял на себя бремя неприятных новостей. — Арамис, что касается стыда… похоже, вам придется испытать его снова, потому что, пока вы спали, нам с Портосом и д’Артаньяном пришлось раскрыть друг другу некоторые карты. Несколько мгновений Арамис выглядел так, будто раздумывал, стоит ли ему снова потерять сознание, чтобы не участвовать в дальнейшей беседе, однако заставил себя уточнить: — Кажется, вы говорили, что мне ни к чему волноваться. И что именно вы обсудили? — Арамис! — неожиданно проревел Портос, очевидно, потеряв остатки тщательно сохраняемого терпения. — Судя по всему, теперь вы чувствуете себя сносно, и я могу вас хорошенько помучить! Ответьте мне: какого черта? — Какого черта что именно, дорогой Портос? — Все! — рявкнул тот в ответ так громко, что в их покои ненадолго заглянул королевский стражник, привлеченный шумом. К счастью, он быстро понял, что ему не стоило задерживаться. — Вы едва не умерли из-за царапины, простой царапины! Что за нелепые попытки сохранять это незаметным как можно дольше? — Разве Атос не предупреждал нас перед отправлением, что царапины не должны становиться помехой? — Арамис, вы прекрасно понимали, что значили мои слова, — сердито сказал Атос. — Очевидно, у вас были свои мотивы понять их настолько буквально, но это было неверно. — Не вы ли помогали мне скрывать улики? — парировал тот. Атос раздосадовано тряхнул головой. — Да, все верно. Простите меня. — За что вы извиняетесь? Это была моя просьба. — Но я не должен был ее выполнять. — Совершенно верно — не должны были, — вмешался Портос, — но и вы, Арамис, не должны были скрывать. О чем вы только думали? Разве оно стоило того? Предположим, Атос и впрямь не желал, чтобы все так обернулось, он не мог оценить всей серьезности — да что уж там, и мы с д’Артаньяном не ушли дальше своих подозрений, хотя прекрасно видели, что с вами что-то не так… Но ведь вы-то, вы-то не могли не понимать! Неужели вы и в самом деле хотели умереть?.. Портос, кажется, и сам от себя не ожидал последних слов и захлопнул рот, точно испугался их, но они уже просочились наружу, и по лицу Атоса промелькнула мрачная тень. — Нет, что вы, — ответил Арамис странным, неуловимо изменившимся голосом. — У меня нет никаких причин… к тому же, самоубийство — страшный грех, а вы, наверное, уже знаете, что я собирался… — Да, да, вернуться к давно забытой жизни, — не удержавшись, закончил за него д’Артаньян. — Но позвольте, какие причины у вас были на это? На этот раз Арамис не торопился с ответом. — Я не уверен… что я могу… — его пальцы отчаянно теребили край одеяла, и бескровная бледность, вызванная недавним беспамятством, придавала столь несчастный вид, что друзья вынуждены были отступить. — Мы не хотим заставить вас произносить то, что не предназначено для наших ушей, — д’Артаньян деликатно умолчал о том, что очень многое было уже раскрыто Атосом. — Но в то же время очень хотим, — этого, впрочем, он не произнес вслух, а сказал совсем другое: — Но в то же время вы едва не погибли на наших глазах, и мы должны знать, как не допустить ничего подобного. — Ничего подобного и не произойдет, если я оставлю должность мушкетера, — кротко напомнил ему Арамис. Одна эта мысль была невыносима д’Артаньяну, и, судя по скривившимся лицам Атоса и Портоса, те разделяли его чувства. — Но вы ведь не хотите этого! — голова д’Артаньяна отчаянно отказывалась принимать в себя эту мысль. — Вы не можете… я не хочу сказать, будто лучше знаю, что вам нужно, но у вас наверняка есть другие причины сделать такой выбор. Помимо тяги к духовному очищению и попытки приблизиться к всевышнему… или что там обычно происходит, когда принимаешь сан. — Арамис упорно молчал. — Почему вы приходили именно к Атосу? — Просто он тоже из тех, кто предпочитает скрывать раны. Я подумал, что он поймет меня и поможет… не раздувать из этого большой проблемы. Д’Артаньян почти поверил ему, вспомнив первую встречу с Атосом, который собирался участвовать в дуэли, невзирая на рану в плече. Очевидно, в этом смысле они и правда были похожи, и д’Артаньян почти отказался от поиска глубинного смысла, когда Портос вновь повысил голос: — Ерунда! Вы просто хотели изобразить мученика перед ним! — За дверью снова послышалась возня, но в этот раз никто не рискнул заглянуть. — Уверяю вас, Портос, вы переоцениваете мое стремление соединиться с церковью. Я всего лишь хотел занять скромное положение, у меня и в мыслях не было претендовать на лавры святого мученика. — Арамис, вы опять заговариваете нам зубы. Я знаю вас достаточно давно, чтобы понять, что вы не жертвенный агнец, вы умеете хитрить и манипулировать людьми. — Арамис попытался было напустить на себя вид оскорбленной невинности, но болезнь, похоже, временно лишила его умений перевоплощаться. — Признайтесь: вы выбрали Атоса в качестве своего доверителя не только потому, что тот, по вашим словам, тоже практикует порицаемое мною сокрытие увечий. Вы хотели… нет, не вызвать жалость, разумеется, но, возможно, угрызения совести. Вы воспользовались его неудачными словами о том, что царапина не должна помешать нашему заданию, и обратили их против него самого. Монолог Портоса, проявившего неожиданную проницательность, очевидно, оставил всех в замешательстве, потому что долгое время никто не произносил ни слова. — Вы правы, — наконец сказал Арамис, его грудь дрогнула в судорожном, непритворном вздохе. Портос, уже почти раскаявшийся в своей резкости, предупредительно схватил его за плечо. — Вы совершенно правы, все так и было. — У него дрожали руки, так что пришлось сжать их в кулаки. — Простите меня. Он опустил взгляд. — Нет, вы простите меня, — сказал Атос, — что заставил вас чувствовать себя так. Д’Артаньян вдруг отчетливо осознал, что им следовало уйти как можно скорее, но они не успели: Атос буквально вырвал руку Арамиса из руки Портоса и вдруг прикоснулся губами к запястью, кажется, ничуть не смущаясь присутствия товарищей; похоже, он и вовсе забыл об их существовании, в отличие от Арамиса, чей румянец приобрел тревожный оттенок. Он умоляюще посмотрел через плечо Атоса, и Портос, смущенный до крайности, шумно выскочил прочь, однако ноги д’Артаньяна не торопились уводить его. — Вам больно? — услышал он голос Атоса, чья рука застыла над повязкой Арамиса, не касаясь ее. Арамис посмотрел на нее почти с удивлением. — Больно не от этого, — вздохнул он. — Но я втянул вас в довольно глупую авантюру. Портос все верно сказал. — Но сказал ли он все верно до самого конца? Правда ли, что вы действительно не имели на уме ничего, кроме желания заставить меня испытать раскаяние? Вы же не хотели… на самом деле умереть? — голос Атоса, кажется, почти не дрогнул, но чуткое ухо д’Артаньяна уловило предательские колебания в нем. — Разумеется, нет. По крайней мере, это точно не было моей главной целью. — На этом месте Атос издал слабый страдальческий звук. — Извините, я не знаю, как правильно выразиться. Я точно не желаю погибать молодым и, в конце концов, я правда не хотел провалить это задание так же, как это случилось в тот раз, когда по собственной выдающейся глупости я вынужден был остановиться на полдороге, — пальцы Арамиса тем временем жили своей жизнью и, кажется, готовы были на клочки изорвать край простыни. — Но возвращаться, чтобы становиться аббатом… мне не слишком-то хотелось. И вновь — это не значит, что я собирался оборвать свою жизнь таким нелепым способом, лишь бы не воплотить это решение, однако… простите, я не могу толком выразить свои мысли. Атос ударил кулаком по своему же колену. — Тогда за каким дьяволом вы приняли такое решение? — не выдержал он. — Разве вы не хотите больше оставаться мушкетером? Знаю, вы говорили, что это лишь временная должность для вас, но я всегда рассчитывал… вернее, надеялся… скорее даже — был почти уверен, что больше не вернетесь к прошлой жизни. Слабая улыбка Арамиса была пронзительно печальной. — Разве вы не лучше меня знаете, как тяжело расстаться с прошлой жизнью? — тяжелый намек этих слов, кажется, напомнил Атосу о чем-то совсем невеселом, известном только ему одному — или в какой-то мере им двоим. — Рене… — Атос, я ждал очень долго, пока вы расстанетесь с прошлым, — Арамис, кажется, и вовсе не заметил, что Атос позвал его настоящим именем. — Мы были близки в те времена, когда вы учили меня вершинам фехтовального искусства, и были столь неосторожны, что об этом узнал Портос — и, может статься, кто-нибудь еще. — А теперь об этом точно знал еще и д’Артаньян, до сих пор скорчившийся у порога. — Но потом вы ясно дали понять, что все случившееся было лишь вашей попыткой забыть о демонах прошлого. Вы позволили своей старой жизни вновь поглотить себя, так почему я не могу сделать того же самого? — Арамис, вы просили почти невозможного! То, что я не мог немедленно начать свою жизнь с чистого листа, не означало, что я не любил вас! В конце концов, события прошлого, о которых вы твердите, привили мне, скажем так, некоторую осторожность в таких тонких материях, как взаимные чувства. — Еще хуже: вы приписали мне то, что почерпнули еще до встречи со мной. — Но разве подобная подозрительность — не естественная человеческая черта? — Может быть. Но видит бог, Атос, я достаточно долго ждал! Воистину, я ждал с терпением, достойным божьего служителя, и только предмет моего терпения несколько противоречил такому определению. Да, кстати, не приходило ли вам в голову, что мне пришлось смириться со… скажем так, некоторыми неразрешимыми противоречиями, учитывая мое тогдашнее положение? Но я отмел их, отбросил прочь, понимаете? Атос медленно кивнул. — Сейчас — да, но тогда… тогда, наверное, я был слишком поглощен собой. Но, Арамис, вы тоже… не были всегда одни. Вы понимаете, что я имею в виду. — Да, да. Однако же я все это время ждал… а вы все это время сомневались. — Однако же решился! Я вам всю душу вывернул, а вы в ответ мне заявили, что сутана уже торжественно наглажена и ждет вашего возвращения из последнего задания как мушкетера! Как, черт побери, я мог сохранить хладнокровие? — Вот об этом я и говорил! — неожиданно потерял терпение Арамис. Он гневно взмахнул рукой и едва не взвыл от боли, но жестом остановил подскочившего было Атоса. — Все эти годы… и вот вы наконец-то решились, и я тоже позволил себе кое на что решиться, и так уж совпало, что наши решения были приняты одновременно. Но вы не могли понять, что не всегда весь мир застывает в ожидании вашей милости! Сам великий Атос, Оливье де Ла Фер, наконец-то снова обратил на меня свой взор, как я посмел отказать ему! — Рене! — Можете больше не звать меня так. Вы даже не попытались отговорить меня, а сразу погрузились в сожаления о своей судьбе, как вы обычно предпочитаете делать. Как же — ведь я не поспешил вернуть вам признание, как только вы посчитали, что это будет для вас удобно! — Арамис, Арамис, вы меня убиваете своими словами!.. — Нет уж, пока похоже на то, что это вы убиваете меня! — Арамис в ярости рванул повязку, и вокруг них снова воцарилась оглушительная тишина. — Простите… — прошептал он. — Простите, простите меня… здесь нет вашей вины. Как я уже сказал, это было мое решение — и очень глупое. Я не знаю… не знаю, чего я добивался… я… Крепкое — но одновременно очень осторожное — объятие Атоса не позволило ему закончить. — Просто скажите, что вы подумаете еще раз, — сказал он. — Я больше ничего не прошу. — Атос… — Арамис тяжело вздохнул и уткнулся лбом в его плечо. — Могу лишь сказать, что моя сутана не наглажена, как вы изволили выразиться, а вся перемятая лежит в самом дальнем углу моих покоев. Что было дальше, д’Артаньяну так и не удалось узнать: в дверной щели показалась сильная рука, и одним легким движением Портос вытащил его прочь. Это было весьма своевременно, и д’Артаньян пообещал себе больше не подслушивать за друзьями — как бы велико ни оставалось его искушение. По правде говоря, он надеялся, что скоро узнает гораздо больше безо всяких подслушиваний.