Знак несогласия

Кажется, даже если бы крыша дворца вдруг обвалилась, в зале не родилось бы такого смешения. Портос исчез в этой суматохе, и слышно было лишь его зычный голос, немедленно требовавший лекаря, причем не какого-нибудь, а обязательно королевского. Поглощенный этим занятием, он, очевидно, забыл, что был самым сильным из их четверки, и предоставил Атосу и д’Артаньяну перетащить тело Арамиса в место, чуть более удобное, чем пол тронного зала. — Вы знаете гораздо больше нас, можете больше не скрываться, — почти обвинительно сказал д’Артаньян, беря Арамиса под мышки. Теперь он окончательно понял, о чем уже столько раз говорил Портос: жар разгоряченного лихорадкой тела чувствовался даже через ткань костюма. — Атос, я не знаю, что за игру вы затеяли, но она плохо кончилась. Прежде д’Артаньян не мог и представить, что окажется способен говорить с Атосом в столь резком тоне. Однако Атос промолчал — и явно не потому, что слова д’Артаньяна показались ему слишком дерзкими, чтобы заслужить ответ. — Так что с ним? — продолжал допытываться д’Артаньян, уже почти готовый признаться в том, что был свидетелем их взаимных ночных визитов. — Я знаю, что вы знаете, поэтому… — Это верно, я все знаю, — не стал отрицать Атос, и, едва они уложили Арамиса на вовремя подвернувшуюся скамью, наклонился и расстегнул пуговицы на его одежде, затем отвернул самодельную повязку, и д’Артаньян, не удержавшись, вздрогнул: — Что это? Когда его успели ранить во второй раз? Атос покачал головой. — Никогда. Это та самая царапина, которую он получил во время засады. — Не может быть. Я видел ее. Она и правда была крошечной, — д’Артаньян отказывался поверить. — Кроме того, это было столько дней назад… Открывшееся их взгляду не имело ничего общего с той маленькой ранкой, от которой Арамис отмахнулся, шутя. Теперь ее края были ярко-алыми, а внутри отвратительно блестел гной. Ее вид был настолько неприятен, что д’Артаньян невольно поморщился. Рана была ровно на том же месте, сразу под ребрами, это была именно она, теперь в этом не оставалось сомнений. — Как так случилось, что она до сих пор не зажила? — Нагноение. В рану попала инфекция. — Это я вижу, — снова начал терять терпение д’Артаньян. — Я хотел спросить другое: почему он не очистил ее? Это не первая его рана, он знает, что нужно делать… — Он и делал — мы делали это вместе. Но иногда случается так, что заражение слишком упорно, и от него сложно избавиться. Увы, такое может случиться даже с самой поверхностной раной. — Вместе, — задумчиво повторил д’Артаньян. — Вместе! Так вот чем вы занимались по ночам! — Атос многозначительно поднял брови, и д’Артаньян почувствовал, как разгорячилось его лицо. — Я слышал как-то раз… или, может быть, два раза… совершенно случайно… как вы заходили друг другу в спальне глубоко за полночь. Но, Атос!.. — смущение д’Артаньяна разом исчезло под натиском сердитого недоумения. — Как же вы это допустили? Если вы все знали и все видели… И раз уж вы сами говорите, что иногда простых способов недостаточно, и требуются ухищрения… Почему вы не нашли лекаря или хотя бы не заставили Арамиса остаться в городе и поискать помощи самому? — Лекарь уже идет, — раздался голос возвращавшегося Портоса, который, кажется, расслышал только это слово. Его взгляд упал на то, что было раньше скрыто под повязкой, и он разразился такой тирадой, какую прежде они слышали только от капитана де Тревилля. — Что за дьявольщина!.. — закончил он, выдыхаясь. — Кто-нибудь потрудится объяснить мне, что все это значит? Д’Артаньян со значением посмотрел на Атоса, который, вероятно, забывшись, рассеянно гладил тыльной стороной ладони щеку Арамиса; наблюдая за этим жестом, Портос немного смягчился — но лишь самую малость. — Я не должен был потакать ему, — сказал Атос. — Но видит бог, мы оба не думали, что это закончится так плачевно. — Оба не думали? — возмущенно пропыхтел Портос, повторяя недавнее прозрение д’Артаньяна. — Так значит, вы все это время были заодно! Делали вид, будто вы и смотреть друг на друга не хотите, ни одним словом не перекидывались, а на самом деле скрывали свою глупейшую тайну — и ради чего? Чтобы он умер в чужой стране? Атос посторонился, позволяя наконец подбежавшему лекарю начать осмотр. — Все не так просто, Портос, — сказал он. — И не говорите такой ерунды. Никто из нас не собирается скоропостижно умирать. — Однако подобное весьма вероятно, — раздался вдруг голос лекаря. — Это уже не просто загрязненная рана. Судя по всем признакам, началось заражение крови, — это прозвучало так угрожающе, что д’Артаньян невольно вздрогнул, а Атос стиснул зубы, вздувая желваки на скулах. — Вокруг раны кожа покраснела и отекла, но общий вид бледен. Какие еще были симптомы? Слабость, тошнота, одышка? — Да, да, — подтвердил Портос, выглядевший так, словно последнее усилие воли удерживало его от безумия. — Я предупреждал вас! — горестно воскликнул он. — Но кто будет слушать глупого Портоса? Разве он может дать ценный совет? Только все время беспокоится попусту!.. — Д’Артаньян осторожно схватил его за рукав. — Успокойтесь, прошу вас, — тихо сказал он. — Я, безусловно, полностью согласен с вами, однако сейчас не время впадать в отчаяние. Рядом с ними появился мужчина в облачении королевского стражника. — Нужно перенести его в более удобное место, — сказал он. — Меня просили передать, что королевским мушкетерам будут оказаны все возможные услуги. — Жаль только, что всего этого можно было бы избежать, — пробормотал Портос и поднял Арамиса на руки с такой легкостью, будто тот был ребенком. При это он вполне сознательно оттеснил Атоса плечом. — Портос, вы же видите — что-то происходит между ними, — попытался шепнуть ему д’Артаньян, и тот пробурчал в ответ: — Можно подумать, я этого не знаю, — да, вполне вероятно, будучи знакомым с ними уже многие годы, он знал гораздо больше, чем д’Артаньян. — Это не оправдывает их нелепых решений. И он, — Портос кивнул на безжизненное тело Арамиса, — я рассчитываю, что очень скоро он будет объясняться так же красноречиво, как в тех своих религиозных памфлетах, что сочиняет на досуге. Д’Артаньяну показалось, что на этих словах Атоса передернуло, однако тот опять промолчал. — Что мы можем сделать? — спросил он позже, помогая снять с Арамиса верхнюю одежду. — Не так уж много можно предпринять, — королевский лекарь нахмурился и одним быстрым движением оторвал желто-бурые остатки повязки. — Я очищу и прижгу рану. Это будет не слишком приятное зрелище, — предупредил он. Его руки быстро задвигались, брызнула кровь, и Портос глухо заворчал. — Рану нужно открыть. Она все равно неглубока, и сейчас это меньшая из проблем. Прошу вас, господа, не толпитесь. Д’Артаньян неохотно отступил на несколько шагов, и Портос последовал его примеру. Что сказать ему ободряющего? Наверное, впервые он не мог найтись с подходящими словами. В воздухе тяжело запахло спиртом, затем чем-то сладковатым, сменившимся резким ароматом трав. Портос пожирал глазами все, что происходило перед ним, в то время как д’Артаньян, напротив, старался не смотреть. — Я наложу новые швы и прослежу за тем, чтобы рана зажила как можно быстрее, — произнес лекарь, вытирая руки. — Однако сейчас этого уже недостаточно. Инфекция распространилась по его телу с кровью. Теперь ничего нельзя с этим поделать. — Д’Артаньян заметил, как лицо Атоса стало мертвенно бледным, будто он уже примерял, справа или слева будет вырыта его могила рядом с могилой Арамиса. Его собственное лицо наверняка выглядело так же, и, очевидно, их ужас был столь очевиден, что лекарь поспешил добавить: — Простите, я не имел в виду, что ваш друг непременно умрет. Я лишь сказал, что против этой болезни у нас имеется не такой уж большой арсенал средств. К тому же, появился еще один нехороший признак: он холодеет. — Это ведь хорошо! Значит, что жар спадает, — вырвалось у д’Артаньяна, но никто не разделил его воодушевления. — Нет, его температура уже ниже обычной, это плохой знак. — Д’Артаньян был уверен, что температура в его груди тоже была ниже обычной — примерно как температура льда. — Принесите одеял! — прикрикнул лекарь кому-то из своих помощников и, повернувшись к мушкетерам, развел руками: — Мы сделаем все возможное, чтобы ему было удобно… Он запнулся, и Атос мрачно скривился — услышанное прозвучало так, будто все, что они могли сделать — это дать Арамису спокойно умереть. Но именно этого, разумеется, они не собирались допускать. — Портос, вам не кажется, что мы должны оставить их наедине? — снова шепнул д’Артаньян. — Я уверен, ничего непоправимого не случится, если мы отлучимся хотя бы совсем ненадолго. Может быть, король принял решение об ответном письме, или… — Я уверен, нас бы известили о решении короля, — отрезал Портос, явно не желавший уходить. Д’Артаньян вновь посмотрел на Атоса, застывшего у изголовья подобно каменному изваянию; его лицо казалось отрешенным, но ужасное напряжение в стиснутых пальцах и болезненная сутулость в обычно прямой спине выдавали крайнюю степень отчаяния. — И все же, — продолжал упорствовать д’Артаньян, — мне кажется, существуют, так сказать, особые обстоятельства… Я хочу сказать… имею в виду… — Я слышу вас столь отчетливо, что больше не могу притворяться, будто не разбираю ваших перешептываний, — перебил его Атос. — И благодарю вас за предложение, но вам не стоит уходить. Я действительно хотел бы… остаться с ним наедине, но только после того, как он очнется. — Атос… Простите, но я не могу не предупредить, — голос Портоса не сулил ничего хорошего. — Если этого не произойдет, мы не сможем остаться друзьями. — Я понимаю это. Полагаю, я не смогу остаться другом и самому себе… хотя нельзя сказать, что это хоть когда-либо было так. — Атос, расскажите нам, — попросил д’Артаньян. — Как все это вышло? Вы очень странно вели себя задолго до той засады. Ведь это как-то связано? Я вдруг вспомнил… как вы говорили о чем-то… вы будто поссорились. — Вы подозрительно много помните, д’Артаньян. — Но все же, — д’Артаньян принял невинный вид, твердо вознамерившись не отступать, — со стороны Арамиса было очень странно так упорствовать. Этому должно быть какое-то объяснение. И все эти разговоры про последнее задание… Значит, он понимал, чем это грозило? Но все равно решил продолжать? И вы ему потворствовали? — Боюсь, я не могу ответить, что именно тот имел в виду, — до сих пор неподвижно сидящий, Атос наконец-то пошевелился и устало откинулся на спинку стула. — Я же до последнего думал, что он говорил не настолько буквально. Что в его словах был совсем другой смысл, вполне мне понятный. Дело в том, что это и правда было его последнее задание. По крайней мере, он так решил. По возвращении он вновь собирался принять духовный сан. — Бросьте, это уже случалось с ним, — д’Артаньян не торопился воспринимать это заявление всерьез. — Вспомнить хотя бы тот случай, про который я вспоминал недавно. Всего одно письмо, и он выбросил тарелку со шпинатом прямо на моих глазах, — на мгновение д’Артаньян почти развеселился, но быстро умолк. — Вот только он был совсем не рад, когда я напомнил об этом событии перед нашим отъездом. И вы, Атос, тоже не выглядели веселым. — Я был уязвлен. Вам обоим прекрасно известно, что у Арамиса были женщины — и у меня тоже, но знать, что письмо, написанное женской рукой, смогло мгновенно изменить его намерения… В то время как я этого не смог и, кажется, только больше укрепил его в этом намерении… Д’Артаньян почувствовал, как его глаза выпучились самым неприличным образом. Он догадывался о подобном… строил предположения, но быстро отметал все догадки. И вот теперь Атос говорил почти напрямую… Впрочем, может статься, он все еще заблуждался? Д’Артаньян взглянул на Портоса, который выглядел скорее разочарованным, чем удивленным. — Так вот почему вы были злы на весь мир во время нашего отправления? — только и спросил он. — Да, и, кажется, я наговорил много лишнего тогда. Моя напутственная речь была слишком резкой. Боюсь, Арамис принял ее слишком близко к сердцу. — Но почему Арамис ни о чем не рассказал нам? — Он собирался, разумеется, — но после возвращения. Очевидно, он хотел сохранить это в тайне от всех, но не удержался и поделился со мной, потому что… как вы понимаете, на то были определенные причины. Но, по правде говоря, лучше бы он и впрямь этого не делал. Кажется, у меня немного помутилось в голове. — Вы мстили ему? — вдруг спросил Портос. — Что-что? — Помогая скрывать рану, вы как будто мстили ему за это решение? Может быть, его страдания удовлетворяли вашу обиженную гордость? — Портос!.. — Атос вскочил на ноги, и д’Артаньян поблагодарил небеса, что шпаги не висели у них на поясе: Атос выглядел таким разъяренным, что, кажется, был готов устроить дуэль прямо здесь и сейчас. К счастью, Портос не разделял его стремления: — Я не хотел назвать вас жестоким, — он поднял руки в примирительном жесте. — Вы могли делать это несознательно. — Атос скрипнул зубами так, что было слышно в дальних углах комнаты, но начавшееся было противостояние быстро остыло. — Не знаю, жесток ли я, но порой точно не добр. — Атос сел обратно и положил подбородок на переплетенные ладони. — И он, — кивком головы он указал в сторону постели, — так вышло, что он знает об этом больше, чем многие другие. — Признаться честно, я был уверен, что наша маленькая компания не выдержит ваших страстей, — Портос смотрел в сторону, явно вспоминая о давних, крайне любопытных д’Артаньяну днях. — Вы почти свели меня с ума своими недомолвками, а потом все вдруг изменилось, стало спокойно и безоблачно, и я уверился, что все осталось в прошлом. Простите великодушно, но тогда я вздохнул с облегчением. И не поймите неправильно — я не из тех, кому противно подобное, я был бы только рад за вас, если бы вы сами испытывали радость вместо бесконечных переживаний. Но если ваша связь причиняет вам только душевную боль… которая, ко всему прочему, еще и перерастает в то, чему мы с д’Артаньяном стали свидетелями… Он не договорил, и все погрузились в тягостное молчание. — Здесь есть, что обдумать, — наконец, сказал Атос, и по странным сокращениям мышц его лица д’Артаньян догадался, что тот силился усмехнуться. — Однако я бы хотел продолжить этот сумасбродный разговор в компании его самого важного звена. Арамис, все это время бывший немым свидетелем случайных откровений, казался одним из участников спора — просто замолчавшим ненадолго и сосредоточенно прикрывшим глаза. Д’Артаньяну, поддавшемуся на это обманчивое впечатление, слова Атоса показались больнее пощечины. Он вдруг понял, что продолжения разговора могло не случиться вовсе.