Вожатые номер тринадцать

Геральт совершенно и абсолютно не выспался. Сначала он долго не мог заснуть, потому что пропустил привычное время, в которое обычно ложился, после на соседней кровати слишком долго ворочался его вынужденный сосед, а в конечном итоге, уснув, Лютик начал что-то мурлыкать себе под нос — спору нет, голос, чувство ритма и музыки у него были, но демонстрация навыков и умений вокального плана в почти четыре часа ночи не было тем, что вписывалось бы в понимании мужчины в здоровое засыпание и спокойный сон. Юлиана в кровати уже нет, и мужчина совершенно не удивляется, когда находит его на перилах, как и в предыдущие дни. Единственное, что, пожалуй, изменилось — юноша сидит не лицом к корпусам, задорно болтая ногами, а спиной к просыпающемуся солнцу и окружающему миру, что-то записывая в тетрадь на кольцах с таким сосредоточением, что даже не замечает, что Геральт вышел на веранду и встал рядом, бедром опираясь на перила, скрещивая руки на груди и окидывая Лютика внимательным взглядом. В такие моменты Юлиан кажется совершенно другим, чем когда надоедает своей излишней трескотнёй, и мужчина решается нарушить тишину лишь пару минут спустя, до этого момента с интересом наблюдая за своим напарником.  — Ты вообще спишь? — Лютик вскидывает голову и ловит вопросительный взгляд Геральта, что сейчас собирает волосы в высокий хвост — небрежный и неаккуратный, не во имя красоты, а ради удобства.  — А что, волнуешься? — на лице юноши появляется широкая улыбка, а сам он чуть меняет позу — поворачивается корпусом к Геральту и чуть откидывается назад, опираясь спиной о столбик веранды, выражая готовность к утренней беседе.  — Всего лишь опасаюсь, что ты не сможешь выполнять свои обязанности, — фыркает мужчина, заканчивая с волосами, — я за двоих работать не буду.  — А… Да. Конечно. Не переживай на этот счёт, я умею работать на голом энтузиазме, — Лютик опускает голову в тетрадь, начинает рисовать узоры на полях, продолжая улыбаться, но улыбка становится несколько скованной, будто бы призраком той, исчезнувшей — не искренняя и открытая, но для проформы, чтобы лишний раз никого не беспокоить и не загружать. — Нам пора будить детей. Он закрывает тетрадь и спрыгивает с перил, после направляясь в их домик — видимо, оставить записи, которыми активно занимался до прихода напарника, на своей кровати или тумбочке, что было действительно хорошей идеей, потому что заняться ими в течение дня у него бы явно не получилось: не было бы ни времени, ни возможности, и Геральта даже немного радует, что в Лютике прослеживается хоть какое-то подобие понимания ответственности и осознанности — было бы грустно, будь эти качества у него на уровне отдыхающих здесь детей. Дожидаться своего напарника мужчина не планирует — уверен, что так или иначе тот догонит и вновь начнёт заполнять пространство собственным голосом, и не прогадывает. Тот вновь рассказывает обо всём на свете, делится различными идеями на грядущее мероприятие, которые возникают в его голове, рассуждает, как и когда они будут к нему готовиться и чем именно занять каждого из детей. Геральт слушает вполуха, периодически кивая или хмыкая — юноше и этого более, чем достаточно, так зачем напрягаться больше? Главное, что он не требует никаких внятных реакций от него самого, а прилипчивое жужжание под ухом можно и перетерпеть — когда-нибудь всё равно силы на болтовню у Лютика закончатся… по крайней мере, на это надеется Геральт. *** Побудка, зарядка — день ничем не отличается от вчерашнего. Стандартная лагерная рутина, на которую многие бы хотели положить всем известный орган, но поддержание дисциплины было крайне важно — как для детей, так и для вожатых, что вместе с ребятами разминали мышцы, хрустели суставами и пытались не умирать от не самой большой нагрузки, чтобы не потерять лицо перед своими отрядами. Но все эти труды вознаграждаются в итоге крайне вкусным завтраком — Геральт с удивлением замечает, что здесь его аппетит стал куда здоровее, чем раньше — взять чуть больше эмоциональной и физической нагрузки, так вообще начнёт жить от еды до еды, но всё же он надеется, что такого не случится. Мужчина ожидает, что Лютик снова соберёт вокруг себя компанию из вожатых, которую волей судьбы придётся делить и ему, но ошибается. Юноша бодрым шагом идёт к столику, занятому мужчиной и присоединившейся к нему Филиппой, попутно болтая с Трисс, которая явно довольна обществом Юлиана, но тормозит на полпути, что-то коротко шепчет девушке и, получая понимающую улыбку с лёгким оттенком нежности, направляется к сидящей в одиночестве девочке. Геральт не сразу узнаёт в ней Лему — ту самую девчушку, что выражала недовольство лагерем на вчерашней свечке.  — Он сказал, что хочет поговорить с ней, потому что встревожен её состоянием, — Трисс косится на Юлиана, что сейчас разговаривает с девочкой — крайне серьёзно, не жестикулируя и не улыбаясь, как обычно, но внимательно смотря в глаза, чуть щурясь и кивая, тихо что-то объясняя. — Не рассказал толком, в чём дело, но сказал, что хочет побольше времени провести с ней.  — Вот как, — коротко отзывается мужчина, чуть поджимая губы и тяжёлым взглядом смотря на Лютика, который, впрочем, либо не обращает внимание, либо слишком сосредоточен на диалоге. Геральт не считал нужным лезть в душу ребёнку — у каждого случаются плохие дни, тем более, что у детей сейчас шёл период адаптации, их оторвали от родителей и поместили в совершенно незнакомую им обстановку, но его напарник воспринял всё как реальную проблему. Наверняка надумал что-то вчера, когда ему не дали высказаться, а теперь пытается решить то, что, возможно, и решать не стоит.  — Хороший он, — после недолгой паузы вдруг замечает Филиппа, — но переживает слишком сильно. Сожрут его, бедолагу.  — А по-моему, он молодец, — оспаривает Трисс мнение своей коллеги. — Не каждый может так погружаться в работу и отдавать ей свою душу целиком.  — Потому и пожрут, — вздыхает Филиппа, качая головой, и Геральт с ней согласен. *** Поездка на море была одной из тех вещей, которую практически все дети ждали с нетерпением — горячий песок, возможность поплескаться в солёной воде и понежиться в лучах ласкового солнца, которое согревало этот мир своим теплом, делали эту вылазку крайне приятной. На пляже Лютик первым делом разделся до плавок, наслаждаясь возможностью снять с себя рубашку, что явно ему мешала, и подставил своё тело ярким лучам. Геральт присоединился к нему чуть позже. Дети резвились на берегу, разбившись на небольшие группки: кто-то строил замысловатые конструкции из песка, кто-то искал ракушки и раковины моллюсков в прибрежной гальке, кто-то просто сидел, играя с привезёнными с собой на пляж игрушками, даже Лема нашла себе компанию и сейчас что-то тихо обсуждала с Фалькой, что активно жестикулировала и задорно смеялась. Подружиться девочки успели ещё на обеде, когда к концу приёма пищи разговорчивая Фалька решила подсесть к уединившимся, насколько это возможно, Лютику и девочке, мгновенно включаясь в диалог и явно делая его веселее и легче, чем он был до её прихода.  — Ты знаешь, всё же здорово, что детские лагеря продолжают существовать. Помню, когда я был маленький, безумно ждал лета, чтобы снова приехать на море, вырваться из-под родительского контроля и пообщаться с такими же детьми, как и я, — Лютик с улыбкой наблюдает, как Лео с Койоном выстраивают замок из песка и спорят, как его назвать, кто там будет жить — одинокие ли охотники за чудовищами, вампиры, а может всё же король со своими подданными.  — Дурак ты, — фыркает Геральт, не планируя пояснять собственные слова, однако, стоит ему перевести взгляд на своего коллегу, тут же натыкается на немой вопрос в светлых глазах и решает, что из двух зол — говорливый Лютик или молчаливый Юлиан — он выберет второе. — Детей сюда отправляют, потому что не хотят с ними возиться. Родители на работе, а если в отпуске, то им нужно время на себя. Это просто один из способов избавиться от своих детей на три недели, чтобы они не мешались под ногами.  — Ты не прав, — легко оспаривает Лютик, подставляя лицо тёплому неагрессивному солнцу, что мягкими лучами гладило кожу, проявляя россыпь веснушек на носу и скулах юноши — за пару дней они стали настолько явными, что не заметить созвездия пятнышек было почти невозможно. — Многим детям здесь нравится, а родители просто хотят показать своим чадам, какой бывает жизнь без них. Можно даже сказать, начинают приучать к самостоятельности. Ты вот был в детстве в лагере? Я каждое лето ездил, мне нравилось просто до невозможности, несмотря на режим, необходимость вставать по утрам и прочее-прочее-прочее. Лютик начинает вспоминать собственное детство, то, как каждый раз с нетерпением ждал дня, когда его отправят в лагерь на берегу моря, как ему нравилось всё, начиная от манной каши с комочками, заканчивая спортивными играми, в которых он никогда не был силён.  — Скажи, — прерывает словоизвержение Геральт спустя несколько минут, когда Лютик, звонко смеясь, рассказывает о лагерных легендах, которыми они пугали младшие отряды по сложившейся негласной традиции, — ты поэтому стал вожатым? Его напарник как-то осекается неловко, словно споткнувшись о собственные слова, но быстро вновь натягивает на своё лицо привычную улыбку, разве что глаза не светятся энтузиазмом настолько ярко, как раньше, словно бы в них поселяется странная грусть.  — В моих планах не было становится именно вожатым. Меня сюда на практику отправили.  — На практику? — Геральт чуть хмурится, пытаясь понять, сколько же лет Лютику — выходит, не больше двадцати трёх. Этим, наверное, объяснялось всё то ребячество, которым от него несло буквально за версту; вся эта детская наивность и напускная несерьёзность — простейшее отсутствие возможности пожить самостоятельной жизнью на максималках, без скидываемых родителями денег и весёлой компании друзей в общежитии.  — Ага, — Лютик быстро озирается по сторонам, убеждаясь, что никто, кроме Геральта его не услышит, а потом добавляет: — Педик я.  — Что? — мужчина даже поворачивает голову рваным движением в сторону своего напарника и смотрит на него недоумённо. Юлиан отвечает взглядом с озорством, странными чертятами в глазах, а потом вдруг смеётся, откидывая голову назад.  — Ты бы себя видел. Я уж думал, что ты совершенно не умеешь проявлять эмоции, а оказалось-то! Сколько дней понадобилось? Три? Не ожидал, что это будет так просто, — он глубоко вздыхает, прекращая смеяться, а потом качает головой, всё же не удерживаясь от почти кошачьего пофыркивания. — Педагог я. Все, кто учатся в педагогическом — педики. Игра созвучий, понимаешь? Геральт не понимает, что в этом может быть смешного, и лишь поджимает губы со скепсисом, закатывает глаза, показывая своё отношение слишком явно, чтобы Юлиан не мог его не понять. На какое-то время воцаряется блаженная тишина, которую, впрочем, скоро юноша прерывает.  — А ты? Почему ты стал вожатым? — в голосе Лютика искренний интерес, несмотря на то, что последние несколько минут он внимательно наблюдает за играющими с песком и формочками для него детьми.  — Неважно, — отмахивается мужчина, хмурясь и почёсывая светлую бровь костяшками пальцев. Поинтересоваться чем бы то ни было ещё Юлиану не даёт неразборчивый, но гулкий голос из громкоговорителя, сообщающий, что настало время всеобщего купания. Дети сразу же рвут когти в воду, но останавливает их звучное:  — Без вожатых в воду не лезть. Лютик даже глазами хлопает — он, конечно, подозревал, что голос у его напарника мощный, но даже не думал, что настолько. Ребята мгновенно остановились: некоторые обернулись, некоторые замерли в дурашливых позах, но всё же дождались вожатых, и только когда Геральт и Юлиан подошли к ним, осторожно и без лишнего гомона, хоть и с кучей брызг, зашли в воду. Лютик не противился суровым методам мужчины, который осекал детей порой, на взгляд юноши, слишком жёстко, но умение Геральта держать ребят строго и держаться строго самому было крайне полезно, и молодой человек был уверен, что весь день, грядущие обед, сон-час и запланированные мероприятие пройдут гладко. *** Как и ожидалось, всё прошло без каких-либо происшествий, если не считать явление заместителя руководителя лагеря на пляже во имя проверки, насколько всё шито-гладко. Юлиан с Йеннифер почти не общался, ушёл к детям, тратя свою бесконечную, казалось бы, энергию на них, но вот с Геральтом она перекинулась весомым количеством слов, часть из которых явно были не о вожатских успехах на нелёгком рабочем поприще. Но Юлиан не заморачивается — сейчас он выполняет важную миссию: ведёт сытых, выспавшихся и слишком бодрых детей на мероприятие, где этим самым детям предстоит некоторое время сидеть и не превращать окружающее пространство в хаос. Он бодро общается с детьми, периодически оглядываясь на своего напарника, но осекается, стоит им подойти к «беседке перед вторым корпусом» и увидеть того, кто их там ждет…  — Вальдо?.. — на губах Лютика странная улыбка, а в голосе явное неверие. — Не ожидал тебя тут увидеть в роли местного гитариста-певуна!  — Как и я тебя, — отзывается улыбчивый парнишка, аккуратно перехватывая за гриф гитару, на которой до этого что-то бренчал, и подходит к отряду, что уже сгрудился плотной кучкой, за которой Геральт наблюдал чуть со стороны — сейчас это было куда удобнее, чем с хвоста. — Уж не в роли вожатого точно. Мужчина замечает, что черты лица Юлиана словно бы слегка ожесточаются, но улыбка никуда не пропадает. Он пожимает плечами, а потом, словно спохватившись, поворачивается к детям и жестом показывает им рассесться в беседке, а те даже и не противятся, начиная гонку за место в тени, подальше от всё ещё слишком жаркого солнца.  — Будьте, пожалуйста, осторожнее! — тут же кидается разнимать детей Лютик, замечая, что некоторые бойцы в лице Лео и Койона переходят допустимые границы борьбы со своими сверстниками. Геральт на это лишь головой качает, окидывая музыканта долгим взглядом, а потом идёт помогать напарнику. Впрочем, многого и не надо: стоит ему только повернуться в сторону детей и сделать шаг по направлению к ним, как те тут же замолкают и успокаиваются, несколько настороженно, хоть и без страха смотря на мужчину, который, тем временем, выбрал себе прекрасное место возле входа в беседку и теперь стоял, спиной упираясь в один из несущих конструкцию столбов.  — Что ж, раз мы все расселись, то давайте разучим несколько песен! — Вальдо не сильно переживает по поводу того, куда сесть — приземляется прямо на пол беседки, напротив Лютика, который удобно устроился между Лемой, которая, кажется, после разговора за завтраком начала испытывать к Юлиану странную любовь, и спортивной девочкой Мильвой, которая хоть и косилась коварным и восхищённым взглядом в сторону второго вожатого, менять место своей дислокации не торопилась. — Есть какие-то пожелания? Дети молчали, растерянно глядя друг на друга, пока один из мальчиков — Кайлей — не фыркнул, отбрасывая чёлку со своего лица.  — Мокрые кроссы, — мальчишка закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди. — Или слабо спеть и сыграть что-то подобное? На мгновение повисает тишина, которую нарушает короткий смешок Лютика.  — Серьёзно? Кай, мы же уже с тобой говорили об этом. «И когда только успели?» — мелькает в голове у Геральта, и он с вопросом смотрит на своего напарника, который, впрочем, не отвечает на взгляд — дожидается глубокого вздоха и тихого «помню» от мальчишки, а потом поворачивается к гитаристу.  — Вальдо, а давай песню нашего детского лагеря? — Лютик улыбается, а дети начинают перешёптываться, с интересом смотря то на музыканта, то на вожатого. — Про аллигатора и хиппи. Гитарист вдруг заливается смехом, а потом мягко проводит по струнам гитары, извлекая первые аккорды.  — Прекрасный выбор, мэтр Лютик. Улыбка у Юлиана приклеенная, и Геральт это видит сразу — естественная на первый взгляд, но глаза совершенно не горят. Юноша приобнимает подсевших к нему детей, которые весьма заинтересованно слушают песню, задорно смеясь, а потом с видимым интересом начинают разучивать слова, смешно хмурясь, размышляя, запоминая. Дети поют, а Лютик не раскрывает рта — продолжает улыбаться, но смотрит куда-то в пустоту, словно бы находясь не здесь, и приходит в себя лишь тогда, когда Мильва пихает его локтем в бок. Мужчина не слышит, что шепчет ему девочка, отсекает лишь смягчившиеся черты лица Юлиана, короткое движение губ, серьёзный взгляд и полный ответственности кивок со стороны ребёнка. Геральт хмурится, но не собирается пытаться что-то выяснить — не его это дело, он тут совершенно не за этим, а проснувшееся любопытство всегда можно спокойно умерить, благо, мужчина это умеет. За выделенное на их отряд время дети успели выучить целых три песни, и когда гитарист сообщил, что теперь его ждут другие ребята, Лютик сразу же вскочил, хваля своих детей и рассказывая, как сильно он ими гордится, какие они молодцы и как здорово все пели.  — Лютик? — голос Лемы — тонкий и на удивление звонкий — привлекает внимание Геральта, а следующий её вопрос вызывает интерес и у некоторых детей вокруг: — А почему ты с нами не пел? В глазах Лютика странное выражение мелькает всего лишь на мгновение, уголки губ нервно дёргаются, а сам он облизывает губы перед тем как ответить с небольшой заминкой.  — Я просто отвратительно пою. Поверь, это не то, что вы хотели бы слышать, — девочка щурится, явно неудовлетворённая его словами, но Юлиан выразительно расширяет глаза и поднимает брови, после улыбаясь и подмигивая. Лема пожимает плечами, словно бы показывая, что она готова засчитать этот ответ, несмотря на полное неверие. — А теперь собираемся! Нам ещё на море всем ехать! Кто-нибудь додумался взять с собой всё необходимое? В воздух взмывает пара рук, и вожатый качает головой, улыбаясь.  — Значит, быстро в корпус! Геральт, подождёшь нас здесь? — мужчина ловит чужой взгляд, что наконец-то направлен на него и коротко кивает. — Спасибо! А теперь в темпе вальса, раз-два-три! Геральт провожает напарника взглядом, а потом вздыхает, поворачиваясь к оставшимся…  — Братья-кролики, прям, — не удерживается от смешка, потому что единственными, кто взял с собой сменную одежду и всё для пляжа оказываются попугайчики-неразлучники Лео и Койон. — Ну давайте скоротаем время за какой-нибудь игрой… *** Вторая половина дня проходит более, чем спокойно — дети слушаются, Лютик трещит без умолку, Геральт ловит себя на мысли, что уже почти привык ко всей этой суете. Во время ужина Юлиан снова сидит не с вожатыми — подсаживается к Леме, а после оказывается облеплен детьми со всех сторон — увидели утром, что сидеть со взрослым не возбраняется, и решили этим пользоваться, пытаясь всеми силами урвать хотя бы маленький кусочек внимания вожатого, а он раздаёт его всем, светясь изнутри не тусклее солнышка на улице.  — Ребята к нему тянутся, — с нежной улыбкой замечает Трисс, уже, видимо, по привычке подсевшая вместе с Филиппой к Геральту. — Это так здорово… Он очень быстро завоёвывает доверие и располагает к себе.  — Смотри, как бы он не завоевал твоё расположение излишне сильно, — качает головой её напарница, которую, кажется, рагу интересует куда больше происходящего вокруг. Вот уж кто точно умел урывать на моральный отдых любую свободную минуту.  — Филиппа… — бледные щёки рыжеволосой окрашивает лёгкий румянец, и она возмущённо толкает вожатую в бок. — Не придумывай.  — А что? — девушка поднимает на свою напарницу совершенно серьёзный взгляд. — Он весьма остроумен и умён, талантлив и харизматичен, хоть и болтлив. Дети его любят за то, что он близок к ним. Я почти уверена, что он даже к проблемным ребятам сможет найти подход. И не ошибается. На свечке, где Лютик предлагает каждому рассказать о своём дне, используя ассоциацию с любым предметом, даже Лема, ещё вчера недовольная всем и вся, робко улыбается и рассказывает о прошедшем дне без негатива, всё время косясь на Юлиана, который ей ободряюще кивает. Он вновь рассказывает детям длинную историю перед сном — продолжение вчерашней, и отряд успокаивается весьма быстро, накормленный обещанием продолжения, если они будут вести себя тише полевых мышей. Лютик с серьёзным видом добавил, что эти мыши — самые тихие, и Геральт не мог не закатить глаза, вздохнув. Юлиан порой сам казался ему ребёнком под стать своим воспитанникам. Или взрослым, которого до сих пор не отпускает детство и который сам не хочет, чтобы оно его отпускало. В какой-то степени мужчина его даже понимает, испытывает лёгкое… сопереживание. Но ровно до того момента, как они не выходят на улицу, и Лютик снова не начинает тихо трещать: о Леме, о её проблемах, о том, как их можно решить и что со всем этим он планирует сделать. Геральт выбирает проверенную тактику, что не давала ещё сбоя за короткое время их с Юлианом знакомства. Слушает фоном. Игнорирует. Поддакивает. *** На планёрке Лютик серьёзен только до того момента, как Тиссая не объявляет, что на сегодня все обсуждения закончены, и теперь вожатые могут разойтись по своим делам или кроватям. Лютик выходит на улицу одним из последних — оставался после всеобщего собрания, дабы обсудить с руководителем и инициативной группой энтузиастов некоторые вопросы — вдыхает влажный тяжёлый воздух — совершенно отличный от городского, густой, будто молоко. На лагерь опустился странный туман — едва заметный, не приглядишься, даже внимания не обратишь, и долгожданная прохлада. В рубашке было даже несколько зябко — Юлиан чувствует, как по его рукам пробегают крупные мурашки и даже благодарен руководителю Аретузы, которая в очередной раз попросила его застегнуть верхние пуговицы — не то, что бы это сильно спасало, но определённо делало существование чуть проще.  — Ты бы хоть с прохода ушёл, — женский голос заставляет Лютика вздрогнуть и обернуться, сталкиваясь с изучающим взглядом фиолетовых глаз.  — Йеннифер! Вот уж действительно приятная встреча! Неужто ты за мной следишь? — на лице юноши расплывается широкая улыбка — он не умеет долго держать обиду или испытывать неприязнь, да и сейчас девушка выглядела куда проще, чем вчера днём: простые балетки, волосы, убранные в хвост, отпечаток лёгкой усталости на лице.  — Делать мне больше нечего, — вздёргивает бровь та. — Просто ты стоишь прямо на выходе, а он, позволь заметить, тут один. Задержался у Тиссаи?  — Я хотел обсудить с ней некоторые моменты мероприятий… — Юлиан склоняет голову набок, поворачиваясь к девушке всем корпусом, чтобы не заглядывать самому себе через плечо, дабы выразить вежливость и смотреть на собеседника во время диалога. — Кажется, она не воспринимает меня всерьёз. Такая суровая женщина, страсть просто!  — Ты слишком легкомысленен, чтобы тебя воспринимали всерьёз, — прерывает его возможное словоизлияние Йеннифер, а Лютик фыркает и пожимает плечами, смешливо смотрит на девушку, а потом приближается к ней в упор и, сверкая глазами, медленно поднимает руку.  — Ты не посмеешь, — губы Йеннифер сжимаются в тонкую полоску — не понятно, то ли от раздражения, то ли от сдерживаемой улыбки, то ли и от того, и от другого вместе.  — Ещё как посмею, — юноша широко улыбается, а потом легко касается кончика носа девушки подушечкой пальца, резко после одёргивая руку и широко улыбаясь. — Буп.  — Идиот, — Йеннифер закатывает глаза, а после переводит взгляд за спину Юлиана и расплывается в почти игривой улыбке, и Лютик догадывается, кто к ним всё же изволил подойти.  — Я немного опоздал, — замечает Геральт чуть хриплым голосом, с большим вопросом в глазах глядя на своего напарника, который лишь в очередной раз пожимает плечами и в два широких шага обходит подошедшего мужчину. Отходит на пару метров, после поворачивается к оставшимся позади и шутливо кланяется, снимая несуществующую шапочку.  — Приятного вечера, милсдарь и милсдарыня, не смею боле отнимать у вас обоих время, столь ценное в этом захолустье…  — Лютик, блять, — выдыхает Геральт, осекая молодого человека, а тот выпрямляется и машет обоим рукой, после направляясь в сторону вожатских домиков. У него сегодня было ещё много работы: он твёрдо решил доказать всем и каждому — в первую очередь себе, — что достоин серьёзного отношения; что отношение к нему, как к слабому звену, ошибочно; что он куда серьёзнее и талантливее, чем кажется на первый взгляд. *** Юлиан как раз заканчивал прописывать одну из возможных «вертушек» — игр по станциям, иными словами, — как дверь вожатского домика тихо скрипнула, впуская вполне ожидаемого гостя.  — О, ты вернулся, — Лютик отрывается от своей тетради и с улыбкой смотрит на мужчину, который, впрочем, не отвечает взаимной теплотой. — Как прогулка?  — Хорошо, — коротко кидает мужчина и удаляется в душ, не давая юноше возможности продолжить диалог, а когда возвращается, понимает, что Юлиан сидит, надев наушники, и продолжает что-то сосредоточенно строчить, шевеля губами и хмурясь. Неужто действительно так усердно работает?  — Тебе свет нужен? — вопрос приходится повторить трижды, а потом и вовсе подойти к Лютику и дотронуться до его руки, потому что тот не реагирует от слова "совсем". От касания Юлиан крупно вздрагивает и всё же поднимает взгляд на мужчину, вынимая один наушник и вопросительно на него смотря, а услышав вопрос, пожимает плечами.  — Можешь выключать, я лампу зажгу. Мне сейчас много не надо, — он снова улыбается, и в улыбке странная усталость, но Геральт игнорирует её, считая, что юноша достаточно взрослый для того, чтобы самому заботиться о своём здоровье и самочувствии. — Кстати, у тебя все плечи красные и спина.  — Обгорел, — коротко отвечает мужчина, совершенно не ожидая, что Лютик подскочит с насиженного места и начнёт копаться в своём не до конца разобранном чемодане, через пару мгновений с победоносным вскриком вытаскивая оттуда небольшой тюбик.  — Садись, будем тебя обрабатывать, — Геральт хмурится, недоверчиво смотря на слишком довольного Юлиана, а потом скрещивает руки на груди, на что Лютик закатывает глаза. — Это пантенол. Чтобы облегчить страдания твоей кожи. Отказываться от подобного проявления заботы мужчине просто не выгодно, поэтому он с хриплый вздохом садится на кровать, поджимая под себя одну ногу, и подставляет обгоревшие части тела Лютику. Тихо шипит лекарство, а потом его спины касаются ледяные нежные пальцы, и Геральт не может сдержать тихого выдоха — то ли от лёгкого жжения, то ли от облегчения и приятной прохлады чужой кожи.  — Больно? — в голосе Юлиана нотки волнения, и мужчина мотает головой, чуть сжимая губы. — Потерпи, скоро подействует лекарство, станет легче. Я его вообще для детей брал, даже забавно, что первый человек, которого я им мажу — это ты.  — Лютик, будь добр, не трещи под ухом, — недовольно обрывает его Геральт, и Лютик фыркает что-то невразумительное, но крайне недовольное, однако дальше мажет чужую спину уже молча, сосредоточенно, слишком аккуратно.  — Ну вот и всё, — через какое-то время он всё же убирает свою руку, которая не нагрелась ни на каплю, всё также оставаясь странно ледяной. — Можешь немного подождать, когда она окончательно впитается... А впрочем, можешь ложиться, я растёр достаточно хорошо, чтобы можно было засыпать сразу, поэтому оставлю…  — Доброй ночи, Лютик, не забудь потушить свет, — отрезает мужчина, ложась на кровать и даже не думая накрываться простынёй, а тем более одеялом — ему и так слишком жарко, кожа всё ещё горит, хоть и меньше, а привычки засыпать укрытым чем-либо у него нет.  — И тебе доброй ночи, Геральт, — Юлиан выключает верхний свет, не забывая перед этим зажечь свой светильник, стоящий на тумбочке возле кровати, и вновь садится на мягкий матрац, скрещивая ноги и углубляясь в свою тетрадь, затыкая уши белыми капельками наушников и затихая, словно бы его на самом деле и нет. В эту ночь Геральт засыпает спокойно и быстро.